Дверь открыл низкорослый человек лет тридцати. И не открыл, а приоткрыл. Я спросил:

— Вы Игорь Матвеев?

— Допустим.

— Значит, я к вам.

Придавленная с той стороны дверь не шелохнулась. Пришлось доставать удостоверение. Он впустил меня, сильно удивившись:

— Не знал, что следователь прокуратуры ходит по квартирам, как участковый врач.

— Я не по уголовному делу.

— А по какому?

— Собираю материал по криминальной психологии, — пришлось мне сочинить.

Он провел меня в комнату, выпроводив из нее женщину и девочку, видимо, жену и дочку. Я сел на диван, испытывая смущение — вторгся в семью по пустяшному поводу, — и заторопился:

— Гражданин Матвеев, у вас с женой когда-то была размолвка...

— И вчера была.

— Я про ту, когда вы покинули семью, а жена обратилась за помощью к ведунье Нонне.

— A-а, глупая история. Видели, у меня не рост, а росточек. Сперва ведунья предложила увеличить его на пять сантиметров. Я отказался. Тогда выяснилось, зачем она пришла — хотела, чтобы я на неделю вернулся к жене. Якобы от этого зависит ее престиж...

— Вернулись?

— Пожалел, она чуть не плакала.

— Зачем ей это было нужно?

— Для журналистов. Якобы она вернула блудного мужа в семью напряжением своего биополя.

— Ну а жена что?

— Ей за молчание Нонна отвалила приличную сумму.

Я впал в размышлизмы. Виртуозные способности ведуньи направить бы по рациональному пути. В милицию, для которой она якобы отыскала пропавшего, я решил не ходить — не позориться.

— Гражданин Матвеев, все-таки польза от ее биополя есть?

— Какая?

— Семья не распалась, вы при жене...

— Это уже другая жена.

Глава 10

Меня раздражала не ведунья. Что с нее взять — мошенница. Злили журналисты, падкие на сенсации. Нонна Глебовна для них — что добыча для грифов-падальщиков. Гадость опишут, глупости добавят. Вел я как-то расследование убийства на бытовой почве: алкаш спьяну пырнул ножом жену. Журналист взял у него интервью и все, что тот наплел, выдал в газете — без консультации со следователем, с адвокатом. Выходило, что алкаш действовал в состоянии необходимой обороны: жена замахнулась на него тарелкой, а он ее, значит, ножом.

Секретарша Тонечка приоткрыла дверь и бросила мне, само собой, торопливо:

— Сергей Георгиевич, к прокурору.

Неужели прознал, что я день болтался по городу? Или новое дельце, или отчет по срокам расследования, или выезд на происшествие? Тут не угадаешь...

Виталий Аркадьевич, как всегда, в мундире старшего советника юстиции, выглядел генералом. И, как всегда, начал разговор не с того, зачем вызывал, а с темы посторонней:

— Сергей Георгиевич, как вы относитесь к понятию «доброта»?

— Предпочитаю понятие «гуманизм».

— Классик сказал, что не красота мир спасет, как принято считать, а доброта. Согласны вы?

— Мир спасет не красота и не доброта, а разумность.

Прокурор мне нравился тем, что не только заботился об уголовных делах, но и размышлял о них. Я не привечал тех, что был зациклен только на своем деле, но все же к чему посреди рабочего дня заводить разговор о доброте? Но он продолжил:

— Доброта... Раньше звери кушали людей, а теперь люди едят зверей. В пансионате «Зорька» администрация съела медведя, любимца детей.

Вот к чему разговор о доброте. Не хочет ли прокурор возбудить уголовное дело, а расследование поручить мне? Я тут же начал придумывать отговорки. Но он неожиданно спросил:

— Как дела с трупаками?

— Разбираемся, Виталий Аркадьевич...

— В приемной сидит женщина, ее надо опросить.

Я сопроводил ее в свой кабинетик. Она дисциплинированно выложила передо мной паспорт, хотя я не просил: Елена Александровна, пятидесяти семи лет, пенсионерка. Я спросил:

— Вас пригласили в прокуратуру по телефону?

— Нет.

— Повесткой?

— Тоже нет.

Я спрашивал, потому что уголовного дела о негуманном отношении к медведю еще не возбудили.

— Елена Александровна, неужели вас доставили на машине с мигалкой?

— Я сама приехала на автобусе.

Понятно. О том, что медведя больше нет, писали многие газеты. Возмущались, протестовали, клеймили, требовали наказать виновных... Видимо, Елена Александровна была из сотрудников пансионата и не стала дожидаться вызова.

— Медведь вкусный был? — спросил я мстительно.

Ее голова, до этого момента поникшая, вскинулась тяжело. Она смотрела на меня так, будто я только что влетел в форточку. И сказала каким-то малозвучно-абстрактным голосом:

— Не понимаю вас...

Мы помолчали обоюдно. Первой заговорил она:

— Я пришла с жалобой.

— На что жалуетесь?

— У меня сын умер...

— Извините, Елена Александровна, я кое-что перепутал.

Прокурор ввел меня в заблуждение разговором о добре и зле, о съеденном медведе. Объяснять это посетительнице ни к чему, извиняться вроде бы глупо, поэтому все свое сожаление я вложил в голос, спросив чуть ли не елейно:

— Что случилось с сыном?

— Умер от инфаркта в двадцать восемь лет...

— У вас, наверное, трудности с похоронами?

— Никаких трудностей: сына-то нет.

— Нуда, умер...

— Нет как такового.

Ее лицо вспотело до влажного блеска, и я не сразу догадался, что оно таким стало от постоянных слез. Но я не понимал эту женщину, что выразил молчанием. Она спохватилась:

— Сейчас объясню. Андрей умер ночью. После врача я вызвала труповозку. Сказали, что придет часа через два. Сидеть одной страшно. Моя квартира на первом этаже, и я поднялась к соседке этажом выше. На двери оставила записку, где я. Часа через полтора — стучат. Приехала труповозка. Я спустилась, открыла дверь, санитары вошли... А тела Андрея нет.

— Вот и четвертый труп, — буркнул я.

Глава 11

Выходило, что Елена Александровна пережила два удара: смерть сына и пропажу его тела. Первый удар был жесток, но понятен, а второй лежал где-то за гранью разумного. Чем я мог помочь? Как ни парадоксально это звучит, но только возвращением тела.

Прокурор говорил о доброте... Какая доброта, если уже трупы воруют? Я считал, что идет заметная психопатизация населения. Психопатизация от слова «психопат».

Я напрягал сознание, пытаясь найти зацепку. И, как тасует карточный игрок карты, вновь и вновь перебирал версии. Допустим, существует тайный банк органов. Или трупы берет какая-нибудь больница. Или ученые для опытов. Может, для создания каких-то косметических снадобий. Или фармакологи для приготовления лекарств. Или для извлечения стволовых клеток.

Но ни одно из предположений не тянуло на версию хотя бы потому, что я не был ни медиком, ни биологом. Нельзя исключать и науку, которая из-за своей непознаваемости стала походить на мистику. Проводится какой-нибудь запредельный эксперимент. Известно, что какие-то ученые занимаются квантовой телепортацией: мгновенным переносом биообъектов на любые расстояния.

В кабинет вкатилось желтое солнышко, то есть вошел старший лейтенант Борис Леденцов. Воздух заметно посветлел. Или пожелтел от его бледно-рыжей шевелюры. Я спросил:

— Чему улыбаешься?

— Ваша секретарша Тонечка отвесила мне комплемент.

— Наверное, по поводу цвета волос?

— Нет, обозвала ментом.

— То есть оскорбила?

— Сергей, отнюдь. Менто, ментос, тело ментала — значит «мыслящий», «одухотворенный».

Но я понял, что радостный настрой у него не от общения с юной Тоней, поэтому спросил:

— Боря, у тебя есть свежая версия?

— Опера любят не версии, а факты, — уклонился он от прямого ответа.

— Боря, остается прибегнуть к интуиции.

— Говоришь так, будто ее можно вызвонить по мобильному.

Именно, так. Я пришел к выводу, что интуицией обладают все люди, только не каждый к ней прислушивается. Леденцов интуицию называл «нюхом», да и к версиям относился свысока. Я укорил его: