— Тюрьма — это страдание.

— Именно. Сейчас наши правоведы теорию подхватят и задумают новую амнистию.

Разумеется, он пригласил меня не ради криминологов с их теорией. Скорее всего, спросит, укладываюсь ли я в процессуальные сроки расследования, или даст новое дело.

— Нравится ли следственная работа, Сергей Георгиевич?

— Я ждал большего.

— Чего вы ждали?

— Преступлений интересных и загадочных. А идет одна бытовуха.

— Откуда же им взяться, если общество живет не интересно и не загадочно. По-моему, люди страдают от скуки.

— От безделья, — уточнил я.

— Да, мне сегодня показали письменный договор между зоопарком и какой-то молодежной организацией...

— Наверное, ребята захотели приобрести медвежонка или верблюжонка?

— Никогда не догадаетесь, — усмехнулся прокурор.

Не везло мне сегодня на отгадки. А когда везло? Наверное, прибедняюсь: удачу и хорошее здоровье не замечаешь.

— Сергей Георгиевич, суть договора в том, что зоопарк разрешает членам этой организации спать в вольере с бегемотом.

— Зачем?

— Для экстрима.

Виталий Аркадьевич улыбнулся. Улыбка ему шла: она делала взгляд менее победоносным, а рот не таким волевым и суровым. Прокурор обратил внимание на папку в моих руках:

— Говорите, нет интересных дел... Разберитесь-ка в этом материале. Только осторожно, без лишней огласки и пафоса. Чтобы нас не подняли на смех.

— Виталий Аркадьевич, что же это за дело?

— Кража трупа.

Глава 3

Заниматься расследованием одного уголовного дела и переключаться на другое похоже на прыжок с одного бегущего поезда на другой поезд. Но этим утром я никуда не прыгнул, потому что ко мне неожиданно пришел Эдик. Неожиданно ли? Во мне коренился постоянный тревожный вопрос, все ли с ним в порядке? Не коснулась ли его та мстительная сила, которая задела Леху, Макарыча и Петра?

— Эдик, как пишется твой детектив?

— Какой детектив?

— Где парень ищет пробирку...

— Какую пробирку?

— В которой его зачали...

Шутить сегодня он был явно не склонен. Видимо, явился, чтобы все-таки пригласить меня на смотрины. Его рыжая шевелюра, как летняя клумба, требовала радости, но лицо стягивала нервная задумчивость. Очевидно, что ни пробирки, ни детектив сегодня его не интересовали.

— Эдик, ты не болен?

— Не высыпаюсь.

— Все мы не высыпаемся. Помрем и там отоспимся, — успокоил я.

— Сергей, я и на том свете не высплюсь.

— Это почему же?

— В гробу надо лежать вытянувшись, а я привык спать калачиком.

Не утратил он все-таки чувство юмора. Ну, пошутил и пошутил. Но нервная задумчивость смахнула с его лица всякое веселье. Я попробовал оживить настроение приятеля делами повседневными:

— Эдик, как работа?

— Хожу.

— Как учеба?

— Да никак.

— Ты ведь машину купил, — прибег я к самому популярному мужскому стимулу.

— Стоит.

— Эдик, что-то я не врубаюсь в ситуацию...

— Я и сам не врубаюсь. Мне мешает какая-то внутренняя дрожь. Какая-то пульсация души, которая стучит в ритме сердца.

— К врачу обращался?

— Все в норме.

Когда человек чего-то хочет, то это нужное ему и подворачивается. Нежданно-негаданно и не с того бывает редко. Всегда на пути появляется то, чего ожидаешь. Чего же ждал Эдик? Он и сам не знал, поэтому и стал ко мне захаживать. Можно было сказать, жди, и оно сбудется. Но это слишком неопределенно. Нужно конкретно и осторожно:

— Эдик, может быть, тебя мучает чувство вины?

— Да, местами бывает стыдно.

— Стыд и вина — не одно и то же.

— Какая разница...

— В тюрьме полно сидит преступников, которые стыдятся того, что натворили. Но виновными себя не считают.

— Стыд, вина... Не все ли равно?

— Нет, стыд легко проходит. Кого стыдиться заключенному, если он среди себе подобных? А вина глубоко сидит в человеке. А знаешь, почему? Вина, в отличие от стыда, требует раскаяния.

С какой стати я читаю ему нотации? Может, человек нарочно пришел, чтобы покаяться? Эта догадка толкнула к другому ряду умозаключений...

С чего я взял, что та мистическая и карающая сила проявляется только в активной форме, когда ее жертва должна непременно кого-то выбросить из машины, сжечь дачу, потерять жену, попасть в больницу с огнестрелом или вообще погибнуть? Ей, этой мистической каре, под силу заставить человека страдать нравственно до физических корчей.

— Чудится мне всякое, — сообщил Эдик.

— Например?

— Якобы каждый вечер на лестничной площадке сидит голубь черного цвета...

— Прогнал бы...

— В комнатах что-то скрипит. Все осмотрел — ничего...

— У тебя слишком большая квартира.

— Сергей, а музыка? Глухая, плохо уловимая. Будто бы стены сами поют. Это же необъяснимо.

— А когда у тебя был ремонт?

— Как из экспедиции вернулся. Одну комнату оштукатурили, оклеили...

— Эдик, если рабочий орудовал тонким мастерком, а в комнате звучала громкая музыка, то мастерок мог оставить микрорельеф на стене, как запись на фонограмме.

— Это слишком заумно.

— Но случалось, что звукосниматель записывал звук с глины или с краски на полотне.

Похоже, слушал он меня рассеянно, как навязанного лектора. Эдик прислушивался к себе или к той пульсации души, которая билась в ритме сердца. Мне хотелось ошарашить его каким-нибудь приземленным вопросом:

— Эдик, а на чем у тебя держатся брюки?

— На подтяжках, — даже не удивился он.

— Надо пользоваться ремнем.

— Почему?

— Человек без пояса доступен нечистой силе. Раньше так и говорили: человек без креста и без пояса.

Видимо, мои слова о ремне до него все же дошли. Он их обдумывал, глядя на меня в ожидании продолжения. Не дождавшись, продолжил сам:

— Сергей, включаю компьютер, а на экране — птичья голова. Сколько раз заставку менял — опять появляется.

— Какой птицы-то? — спросил я, не сочинив вопроса поразумней.

— Черного голубя, того, который на лестничной площадке сидит по ночам...

Под дверью зашуршало. Я знал, что начали подходить вызванные свидетели. Сейчас постучат. Эдик догадался, что я жду людей. Он встал. Провожая его до двери, я чуть ли не приказал:

— Приходи ко мне в среду.

— В среду я иду к врачу.

— Какому?

— Невропатологу.

— Тебе нужен психоаналитик.

— Серега, моя Серафима пропала.

Глава 4

Пропавшими занимался Девятый отдел Управления уголовного розыска ГУВД. Я связался с ними, и ребята обещали мне ускорить поиск Эдиковой Серафимы.

Все свободное и несвободное время я теперь думал об Эдике. У него очень высокая степень самовнушения, отсюда глубочайшая депрессия и какой-нибудь невроз в придачу. Ему нужен врач, в котором бы сочетался психотерапевт, психолог и психиатр.

Я вспомнил, как одному студенту юрфака после осмотра места убийства приснился ночью труп, который душил его. Допустим, подобные сны нередко посещают людей впечатлительных, но утром на шее студента отчетливо проступили следы пальцев в виде мелких кровоподтеков. Стигматы? Неужели Эдика так сильно мучает чувство вины? Или переживает исчезновнение Серафимы? Или узнал о гибели Петра?

В кабинет вошел... Нуда, Эдик. С одним небольшим уточнением: вошедший был не так рыж, как желт; и ростом пониже на голову, и очков не имел... Короче, в кабинет вошел Леденцов, оперуполномоченный уголовного розыска, старший лейтенант. Везло мне на рыжих.

— Боря, собираешь какие-нибудь статданные?

— Нет, направлен тебе в помощь.

— Кем направлен?

— Полковником, начальником РУВД.

— Помощь в чем? — спросил я конкретнее.

— В деле о хищении трупов.

Мне прокурор рекомендовал информацию о хищении тел не разглашать, а сам, похоже, обговорил вопрос с начальником РУВД. И правильно сделал, потому что без оперативной разработки не обойтись. Кстати, не обойтись и без возбуждения уголовного дела. Без него ни допросить процессуально, ни арестовать, ни обыскать квартиру...