— Сергей, хочу сходить в церковь.

— Она для верующих, а ты, наверное, за всю свою жизнь ни разу лба не перекрестил?

— Неужели Богу так важно: верят в него или нет? По-моему, Бог выше этого.

— Макарыч, не избежать тебе ада, — не стал я его щадить.

— Сергей, я почти два года каюсь перед небесами. Мне это зачтется?

— Ну, может, в ад тебя и не пустят.

— А куда?

— Вернешься на работу.

Говорят, что сомнения — удел людей умных. Дураки не сомневаются. Тогда я — самый умный, потому что сомневаюсь, как спотыкаюсь. То есть на каждом шагу. Поверил Ю, что никакого покушения на изнасилование не было. А если Ю пожалела Макарыча и в последний момент отказалась писать заявление?

В прошлом году был казус: за одним братком охотились киллеры. Где спрятаться? Браток справедливо решил, что лучше тюрьмы места нет. Уговорил свою подружку изобразить жертву сексуального нападения. Якобы он напал. Поставил ей синяк, разорвал платье и отправил в милицию. Его арестовали. Подружке он велел через какое-то время признаться, что она ошиблась, с кем-то его перепутала. Нет потерпевшей — нет преступления. Его выпустили.

— Макарыч, я никогда не спрашивал. Почему ты не женат?

— В свое время хлебнул этого счастья.

— И что?

Он замешкался. Кому охота вспоминать неудачные браки? Но брак, тем более неудачный раскроет человека, как распахнет.

— Сергей, не женитьба была, а цирк. Тебе-то будет интересно, поскольку чертовщиной интересуешься. А моя женитьба про нее, про чертовщину. То есть про судьбу.

— На ведьме, что ли, женился?

Говорить серьезно с человеком, который судьбу обозвал чертовщиной, не стоило. Но все-таки почему он свою женитьбу связал с чертовщиной, то есть с судьбой? Я поежился нетерпеливо.

— Сергей, девятнадцать мне исполнилось. Это к тому, что дурак я был расфасованный. Встречали мы веселой компашкой Новый год. Через час — куранты. Сидим за столом, и кого-то черт дернул нас пересчитать — тринадцать человек. А есть народная примета: за столом тринадцать — значит, быть беде. Что делать? Найти четырнадцатого. Мне выпало искать, потому что я был беспарный. Где искать? Кто-то из ребят выглянул в окно — в полуосвещенном и пустом сквере на скамейке сидела девушка...

Макарыч умолк. Рассказывать дальше ему, похоже, не хотелось. А почему? Я уже предвкушал интересную романтическую историю.

— Сергей, как ты уже догадался, вышел я к ней, поговорил. Грядущая праздничная ночь располагала. Я изложил свою проблему. Она не просто согласилась, а прямо-таки пришла в восторг. Тем более что у нее сложилась проблемка весьма похожая: она разругалась и ушла от плосколобого козла.

— От кого?

— От козла плосколобого, от жениха. И деваться ей вроде бы было некуда. Я привел ее в нашу компанию. Девушка оказалась ну просто полный шопинг-гламур: глаза черные, локоны желтые, кожа белая, губы красные... Стройная, худенькая, а грудь прет вперед бампером. Веселая, анекдоты выдает, на гитаре бренчит... И звать просто — Елизавета...

Казалось бы, приятные воспоминания, а лицо Макарыча все больше хмурилось, чем глубже он в них погружался. Я попробовал нащупать причину его недовольства:

— Утром она ушла?

— Нет, праздники же до тринадцатого.

— Ага, она ушла четырнадцатого.

— Нет, Елизавета не ушла, а перешла в мою квартиру.

— Э-э-э, временно пожить?

— Постоянно, потому что я женился на ней.

Я чуть было не спросил: «По любви?» А почему бы и нет? История знает множество эпизодов мгновенной любви и скоротечных браков. Только подобная страсть, сильная и безрассудная, не шла деловитому, рассудительному и спокойному буровику.

— Сергей, дальше рассказывать?

— А как же? — Я полагал, что самое интересное должно быть именно дальше.

— Моя мама была еще жива, она хлопотала по хозяйству, а Елизавета кушала и бренчала на гитаре. Ровно через месяц к нам пришел крепыш в кепарике. И хоть рожек я не увидел, но лоб у него был плоским. Плосколобый козел. Он заявил, что пришел за Элизабет. Я хотел было сорвать кепочку и пощупать ему рожки, но он меня охладил: оказывается, Елизавета работала в стриптиз-баре, в его бригаде... Значит, он — ее сутенер, потому что этот стрип-бар был скрытым борделем. Элизабет взяла гитару и пошла за ним, как коза за козлом. А я дал зарок — больше не жениться.

Макарыч долго говорил о любви и ошибках юности. Но ведь некоторые поступки нельзя совершать даже в девятнадцать. Например, жениться на неизвестной особе из сквера... Или это тоже шаг судьбы? Откуда я взял, что судьба непременно должна быть со знаком «плюс»? А если она когтистая? Она ведь еще и зубастая, она может и бивнем наподдать...

Но выслушанный рассказ ничего мне не объяснил: нелепая женитьба была лет пятнадцать назад.

— Макарыч, какая связь между твоим забытым браком и поступком уборщицы.

— Никакой. Ю просто балду пинала.

Над таким вариантом стоило подумать. Сколько и чего она напинала, я видел. Как пинала — тоже понятно. Кого пинала? Балду, то есть Макарыча.

— За что пинала-то?

— Серега, я отвечаю за санитарное состояние офиса. Сделал Ю внушение: плохо убирает, пылесос сломала, птицы в столах, помет на компьютере... Вот она и рассвирепела.

Я пожал плечами, наверное, тоже свирепо. Эту Ю надо привлечь к административной ответственности. Я встал, зевнул и пошел к машине — уже скоро утро. Макарыч виновато меня провожал.

Видимо, сознание человека походит на бездонный водоем, в который ежедневно что-то сбрасывается: мыслишки, переживание, увиденное, незабытое... И сброшенное почти никогда не пропадает, а только заваливается сверху все новыми и новыми поступлениями. И вдруг мелькнет однажды смутной догадкой либо нелепой ассоциацией... Или еще сложнее: сцепится с чем-то близким и похожим — и образует оригинальную мысль позаковыристей.

Это я к тому, что вспомнилась мне птица, которая подожгла Лешин дом в садоводстве.

— Макарыч, твой кот, говоришь, моль ловит?

— На лету хватает.

— А где ты его взял?

— На работе, он тут у нас по кабинетам бегал.

— Макарыч, не кот ли птицам головы поотрывал?

Глава 8

Мне кажется, что оценка поступка, явления и даже мысли зависит от их глубины. Чепуху анализировать не будешь, от нее просто отмахнешься. Что я и сделал с этим выездом якобы на происшествие. Жалко загубленного времени, которого не хватало даже на краткие наброски в дневнике.

Кстати, название «Дневник» — заезженное. Я придумал другое, посвежей: «Досье на самого себя».

Насчет загубленного времени... Утром, что бывало редко, меня опять выдернули на происшествие — труп старушки возле дома. Насчет загубленного времени... Только я вернулся с этого вызова, как опять — труп мужчины у парадного. На третий вызов я уже не поехал, потому что предвидел и четвертый, и пятый...

После снегопада ударил мороз, а потом наступила оттепель: крыши ощетинилась здоровенными сосульками. Они-то и падали на людей. Хитрые оперативники жили по хитрой логике: если на улице лежал труп, то возможно убийство, а убийства расследует прокуратура, и, чтобы не заморачиваться, они вызывали следователя. И все-таки выехать еще раз пришлось, и опять-таки на упавшую сосульку.

Самые оригинальные и самые дикие преступления я заношу в дневник. Слава Богу, список пока небольшой. Да и что считать диким преступлением? С точки зрения разума все они дикие. В основу своей классификации я положил горе: преступление тем страшнее, чем больше горя оно принесло.

Последняя сосулька, размером с бревно, упала на детскую коляску с ребенком. А мать стояла рядом...

В прокуратуру я вернулся подавленным, а точнее, морально раздавленным. Так нельзя, следователь должен быть хладнокровным, как та самая сосулька. Я сидел за столом и ничего не делал...

И обрадовался, когда в кабинет вошел человек, никак не связанный ни с местами преступлений, ни с сосульками. Вошла Римма.