– Твой дед во время войны случайно в карателях не служил? – спросил Ващенка Мельничука, когда тот белый как смерть доплелся до вертолета. Иван, не поняв вопроса, пробормотал:

– Он дергался… Я хотел в голову, а попал в лицо…

– Ладно, – оборвал его брезгливо Иванов, – сядь, успокойся.

Он испытывал отвращение к Мельничуку, но видел, как тому плохо.

Четвертого спецназовцы прикончили без осложнений. Стрелял сам майор.

Когда взлетели, Иванов поинтересовался у сидевшего молча Быстрова:

– А что будет с трупами?

Тот показал пальцем вниз на расположение воинской части:

– Это их проблема.

После того случая Мельничук несколько дней молчал. Иванов понимал, что стрелять в людей нелегко, даже когда не видишь их глаз и их предсмертных мучений. А тут такое. Любая война – это прежде всего убийство. Но впервые стрелять в человека непросто. Дальше мало кому это нравится. Но даже имеющий опыт Быстров, как заметил Александр, делал это без большого энтузиазма.

Но в тот день Иванову не было жалко убитых наемников. А вот убитых собак было жаль.

Следующую посадку совершили в расположении одной из частей внутренних войск на границе с Ингушетией. Все это время экипаж молчал. Снова заговорили только перед посадкой.

С Быстровым ушел офицер, присоединившийся к ним еще в первом пункте посадки. Спецназовцы стали заниматься пленными: они выводили их по одному из вертолета, не развязывая глаз, а развязав только руки, разрешали тут же оправиться. Потом снова связывали и укладывали лицом вниз на землю под палящие лучи безжалостного солнца. За время полета ни одному из пленных не предложили воды. Поэтому Иванов, подав Сергею фляжку, попросил напоить их.

Закончив процедуру с пленными, Сергей снова попросился в кабину. Они сидели вдвоем с Ивановым и молчали. У Сергея, видимо, кончились вопросы, а Иванову просто не хотелось с ним разговаривать. Спецназовец не выдержал первым:

– Не уважаешь?

Иванов не ответил.

– Приходится руки пачкать, – попробовал оправдаться Сергей. – Труднее всего – стрелять в своих, русских. А этих мусульманских фанатиков я бы всю жизнь давил своими руками. Ненавижу их. Это не люди. Они хуже зверей. Мы с ними еще гуманно поступаем. А они нашим перед смертью языки, носы и уши вырезают, глаза выкалывают, животы вспарывают. Живым головы режут. Наших пацанов в плену кастрируют и педерастят. И самые жестокие – наемники, такие вот, как эти. – Сергей показал в сторону лежащих на земле пленных. – Будь уверен, они тебе воды не предложат.

– Много наемников у Дудаева? – спросил Иванов.

– По нашим данным, более пятидесяти процентов.

– Кто же им платит? И как они сюда попадают?

– Это мы и выясняем, – ответил Сергей. – Иногда такие матерые «гуси» попадаются – хоть в музей истории войн.

Иванов знал, что «серые гуси» – профессиональная кличка наемников по всему миру. Еще их называют «псами войны».

– Недавно, – продолжал рассказывать Сергей, – получили мы информацию о том, что наша пехота взяла живыми двух снайперш. Одна прибалтийка, а другая – русская. Редкая удача. Обычно их кончают на месте. Но там оказался наш представитель, он и отбил их. Мы сразу же на вертолет – и в ту часть. Очень хотелось знать каналы вербовки. Прилетаем, а через них уже целую роту солдат пропустили. Избитые бабы, но еще живые. Правда, прибалтийка уже концы отдавала, в основном без сознания была, а другая – русская – оказалась покрепче. Девки-то совсем молодые, но каждая, говорят, по десятку наших ребят успела «уложить». Та, что в сознании, кроет всех матом, просит, чтобы ее пристрелили. Откуда такая взялась – не говорит. Но увидела Быстрова и сникла. Слова больше от нее никто не слышал. Мы обеих загрузили в вертолет и взлетели. В штабе нас ждали. А Быстров сидел чернее тучи. Тут подсел я к этой живучей и спрашиваю: «Много ли навоевала?». А эта стерва посмотрела на Быстрова и говорит: «Жалею, что мало пострелять удалось». После этих слов приказывает наш Витя открыть дверь и выкинуть обеих из летящего вертолета. Ту, что была без сознания, выкинули первой. А русская вдруг нашего командира по имени назвала. Цепляется за нас и кричит: «Прости! Витя, прости! Дочь у меня!». О дочке что-то кричала до самых дверей. Тут я ей врезал под дых, она мешком и вывалилась. Сучка, о дочке вспомнила. А сколько русских матерей она осиротила? А наш командир потом несколько дней из запоя не выходил…

Сергей замолчал.

– Ты только Виктору не проговорись, что про это знаешь, – попросил Сергей. Помолчав немного, добавил: – Не любит он эту историю вспоминать.

– Саня, погляди-ка! – раздался сулицы голос Ващенки.

Быстров приближался в сопровождении очень симпатичной молодой женщины, одетой в джинсовый костюм, и с фотокамерой на боку. Их никто не сопровождал. Завидев командира, спецназовцы стали загонять пленных в вертолет.

– Запускай! – скомандовал Быстров, подходя к вертолету.

Экипаж занял свои места, и винты закрутились. Взлетев, машина взял курс на Моздок.

Иванов выглянул в грузовую кабину через проем двери и посмотрел на сидящую рядом с Быстровым женщину.

– В твоем вкусе, – сообщил он Ващенке по переговорному устройству, кивнув головой в сторону пассажирки.

Тот только развел руками:

– Красивая женщина – чужая женщина.

За время полета Быстров ни разу не заглянул в пилотскую кабину. Поэтому Иванов задал вопрос уже на аэродроме:

– Кто эта милашка?

– Меньше будешь знать, крепче будешь спать, – грубо пошутил Быстров.

– Сам-то ты нормально спишь? – поморщился Иванов.

– Ладно, – примирительно усмехнулся Быстров. – Журналистка из Франции. Проверим и отпустим.

– Ты и на французском можешь? – полушутя, поинтересовался Александр.

– Могу немного, – и Быстров выдал целый монолог на французском.

– Не перестаю тебе удивляться! – выразил Иванов свое восхищение.

– Ну все. Наша машина идет, – засуетился спецназовец. – Значит, договорились: завтра в десять часов мы должны оторвать колеса в воздух.

– О'кей! Фирма веников не вяжет, – охотно согласился вертолетчик.

К вертолету подъехал зеленый «ГАЗ-66» с металлической будкой и решеткой на окошке. Спецназовцы стали переносить свой груз из вертолета в автомобиль. После пленных, подсадив в будку женщину, они забрались туда сами и захлопнули дверь. Быстров, помахав экипажу рукой – мол, «пока», – занял место в кабине, и машина уехала. А Иванов вдруг почувствовал страшную усталость.

– Мужики, – обратился он к экипажу, – я вздремну в вертолете. Как появятся оружейники – разбудите. Блоки будем вместе вешать.

Он лег на откидную лавку в грузовой кабине и, стараясь забыть все произошедшее днем, стал думать о Наташе. И не заметил, как задремал.

Проснулся он, когда работы по подвеске блоков шли в самом разгаре.

– Почему не разбудили? – подключаясь к работе, поинтересовался Иванов у Ващенки.

– Тут дел-то на пять минут. Отдыхал бы.

– Я что, барышня? – проворчал Иванов. – Помоги, заботливый ты мой.

Иванов схватился за переднюю часть тяжелого блока и почувствовал, как после тренировки со спецназовцем болят руки и ноги.

Когда после окончания работ экипаж шел по бетонной дорожке от стоянки вертолетов, заныл Мельничук:

– Командир, надо выпить. Мне необходимо снять стресс.

Хотя Иванов и понимал причину его стресса, но разговаривать с ним ему не хотелось. Поэтому ответил коротко:

– Сегодня нельзя.

– Но у меня все нутро трясется. Надо нервы успокоить, – продолжал канючить Иван.

– Так тебе и надо! – встрял Ващенка. – Тоже мне, Малюта Скуратов на общественных началах выискался. Мюллер хренов…

– Командир, он обзывается, – чуть не плакал борттехник.

– Заткнитесь оба, – Иванова Мельничук стал раздражать, поэтому, обращаясь к нему, он разрешил:

– Сегодня не больше ста пятидесяти граммов. Мы с Андреем не пьем. Я обещал Быстрову, что завтра экипаж будет трезвым.

– Спасибо, командир, – обрадовался Мельничук. – Так я в магазин?