Вахо будто прочитал его мысль.

— Старые воры, — сказал он, вертя между пальцами сигарету, — до сих пор думают, что власть — это чума, и если до нее дотронуться, сам сгниешь. Пусть думают. Пока они на нарах сидят, да свои блатные песни поют, я целый город держу. Но и цена у этого своя — не малая. Потому ошибаться я не хочу. За ошибку можно ой как больно ответить…

Он затушил сигарету.

— А теперь скажи мне честно, Ваня, тебе самому от его слов где-то внутри приятно не стало?

Иван не изменился в лице.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Не захотелось своего куска побольше?

— Свой кусок берут тогда, когда сами решают, а не когда тебя в чужую схему сватают.

Вахо несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.

— Хорошо ответил.

Иван пожал плечом.

— Как есть.

— Вот за это я тебя и люблю, — сказал Вахо. — Ты не святой, но и не мелкая сявка, которая забыв все, разинув пасть, кинется на кусок побольше. А святые мне и не нужны. От них толку ноль. Мне нужны люди, которые не боятся грязи, но сами в ней мордой не лежат.

Он откинулся назад и неожиданно спросил:

— Москва голову не кружит?

— Нет.

— А если закружит?

— Значит, вы это увидите раньше меня.

Вахо рассмеялся негромко, но искренне.

— Это правда.

Он налил себе еще минералки, отпил и уже другим тоном сказал:

— Ладно. Значит, так. С Потаповым будь аккуратным. Ты с ним разговариваешь, слушаешь, не споришь, но и не обещаешь лишнего. Пусть думает, что постепенно тебя уговаривает. Пусть сам дальше выставляется. Когда человек начинает верить, что уже почти выиграл схватку, он или ногу поставит плохо, или шею открывает.

— Понял.

— И смотри еще что. Он будет еще тебя фаловать. Если решит, что может оторвать тебя от меня, точно попробует. Не деньгами — так перспективой. Не перспективой — так важностью. Такие любят гладить человека по самолюбию.

— Я не поведусь.

— Я знаю, — сказал Вахо. — Но знать мало. Нужно еще и помнить об этом каждый раз, когда он будет тебе улыбаться.

Иван молча кивнул.

Повисла короткая пауза. Вахо взял грушу, надрезал ее маленьким ножом, но есть не стал. Посмотрел на ломтики, потом вдруг спросил:

— А ты сам как это все чувствуешь?

— Что именно?

— К чему все идет?

Иван чуть подумал.

— Это пока не удар, больше похоже на заход на удушение, неторопливое, медленное. Как удав. Окружить, обволочь и стиснуть, понемногу выжимая воздух…

Вахо улыбнулся одними глазами.

— Вот. Это уже похоже на настоящее понимание.

Он наконец взял кусочек груши, пожевал и добавил:

— Значит, делаем так. Ты так же будешь держать московское направление. Не дергаешься. Саше говоришь все, что считаешь нужным по этой линии.

— Понял.

— И еще, Ваня…

Иван поднял глаза.

— В схватке с таким противником нельзя самому раньше времени начинать злиться. Злой человек на ковре тяжелее дышит и хуже думает. А Потапов как раз этого и ждет. Что мы или испугаемся, или обидимся. Не надо ни того, ни другого. Пусть пока чувствует себя самым умным.

— Хорошо.

Вахо отложил нож и, чуть подавшись вперед, посмотрел на него уже почти по-домашнему, но глаза при этом остались холодные и внимательные.

— Ты мне нужен, Ваня. Не как мальчик на побегушках. И не как человек с крепкими кулаками. Таких-то, если сильно захотеть, найти можно. Ты мне нужен потому, что у тебя есть голова на плечах, ты умеешь держать удар и не болтаешь лишнего. Не испорть это в себе.

— Не испорчу.

— Вот и хорошо.

Он махнул рукой на стол.

— Теперь ешь. А то поговорили так, будто завтра война.

Иван все-таки взял кусок мяса.

Вахо наблюдал за ним уже вроде бы расслабленно, но Иван чувствовал, что разговор еще не закончен. Вахо не просто принял доклад. Он еще раз примерил его к месту, на котором держал. Проверил, не стал ли он уже слишком самостоятельным, не качнулся лив другую сторону. И, похоже, пока остался доволен.

— Завтра с утра, — сказал Вахо, вставая, — позвони Саше. Встретьтесь пообщайтесь на эту тему. Чтобы он тоже понимал, как глубоко полез этот московский орел. И пусть пока никого не дергает. Суета здесь только навредит.

— Сделаю.

Иван тоже поднялся.

— Ладно, — сказал Вахо. — Иди. И передай своим вести себя потише, особенно в Москве. Там сейчас каждый второй уже думает, что кооперация — это свобода. А это не свобода. Это новый базар. И кто на нем первый зазевался, того сразу обчистят.

— Передам.

Он шагнул к двери, но Вахо окликнул его:

— Ваня.

Иван обернулся.

— Да?

Вахо секунду помолчал, будто выбирая, говорить или нет. Потом сказал просто:

— Я не люблю, когда мои люди молчат о важном. Но еще больше не люблю, когда мне врут. Ты сегодня не врал. Это хорошо.

Иван выдержал его взгляд.

— Я понял.

— Вот и иди.

На даче стояла тишина, если не считать щебета птиц в саду. Из дома пахло лекарствами, крепким чаем и топившимся недавно камином. Вика поднялась на веранду и, не дожидаясь, пока ей откроют, вошла сама. Она здесь бывала столько раз, что церемониться не считала нужным.

— Деда! — крикнула она уже из прихожей. — Если ты опять притворяешься немощным старцем, я тебя сегодня разоблачу окончательно.

Из глубины дома донесся неторопливый голос:

— Уже… боюсь.

Она улыбнулась. Голос после удара у него так и остался чуть тяжелее прежнего, слова выходили не так легко, как раньше, но в самой интонации силы было по-прежнему больше, чем у многих здоровых.

Вика сняла туфли, привычно сунула ноги в «свои тапочки», которые держали на даче специально для нее, и вошла в большую комнату.

Виктор Петрович сидел у окна в глубоком кресле, укрытый пледом до колен. Рядом на низком столике стояла чашка с давно остывшим чаем, и тут же лежали очки и раскрытая книга. Лицо похудело после болезни, правая щека немного осунулась, но глаза были все те же — живые и внимательные.

Увидев внучку, он чуть приподнял бровь.

— Ну вот. Приехала… наконец. Я уж думал, ты меня решила навещать только… по большим праздникам.

— Не начинай, — сказала Вика, подошла, наклонилась и осторожно поцеловала его в висок. — Я и так знаю, что я бессовестная.

— Это хорошо, — буркнул дед. — Когда человек хотя бы знает, что он бессовестный, с ним легче.

— А где бабушка? — Поинтересовалась Вика, переводя тему разговора — Неужели, она в кои-то веки, решила оставить тебя одного и выбраться с дачи?

— Пришлось, — развел руками дед. — Нужно кое-что оформить по документам, так что она сегодня с утра уехала на пару дней в город. Хорошо, что соседу по даче как раз нужно было в Москву, так что, он ее и отвез прямо к дому.

— Значит, ты тут остался один на хозяйстве?

— Ну, да, теперь я тут за главного. — кивнул дед.

Вика села напротив, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на деда. Он тоже молчал, разглядывая ее лицо.

— Что? — наконец спросила она.

— Ничего. Смотрю. У тебя лицо… не то.

— Это комплимент или диагноз?

— Пока не решил.

Она усмехнулась.

— У тебя сегодня речь лучше.

— У меня… все лучше. Кроме характера. Он, по-моему, стал еще хуже. Твоя бабушка мне каждый день об этом говорит.

— Не ври. Характер у тебя всегда был мерзкий.

— А у тебя? — с усмешкой спросил он.

— У меня прекрасный.

— Вот именно это… меня и тревожит.

Несколько секунд оба молчали. Потом дед медленно потянулся к чашке, но Вика опередила его, сама налила свежего чая из стоявшего на столике термоса и протянула.

— Держи.

— Спасибо, — сказал он и, взяв чашку, добавил: — Когда ты вот так за мной ухаживаешь, я начинаю подозревать, что тебе что-то нужно.

— Деда, мне от тебя всегда что-то нужно.

— Это я уже понял… лет двадцать назад.

Она не улыбнулась. И он это заметил сразу.