Антошка совершил два тренировочных путешествия: одно по заказу Всероссийского института растениеводства в Причерноморскую степь за образцами дикой пшеницы, другое – на остров Беринга, для наблюдения за морскими коровами, ещё не истреблёнными людьми. На днях ему предстояло третье «асоциальное» путешествие – по заказу Ботанической экспедиции за образцами шишек апеннинского кедра, то ли вымершего, то ли не существовавшего вовсе – это тоже надо было проверить. Готовился, готовился, а тут – тётя!

Антон не сомневался, что гостья из Саратова ничем не отличается от тёти Светы из Воронежа, жены дяди Коли. Дядя Коля и тётя Света гостили у них два года назад. Дядя оказался ещё ничего, хотя бы потому, что был в командировке и каждый будний день уезжал на Юго-Запад столицы. Зато тётя Света проводила время дома, портила маме остатки отпуска, требовала водить её на рынки и в магазины. А ещё учила маму «вкусно» готовить, выливая на сковородку треть бутылки оливкового масла, и громко объясняла, как неправильно мама воспитывает сына.

Поэтому Антон уже заранее морщился, представляя визит саратовских гостей. Огромные грязные сумки, недоеденные прокисшие котлеты, постоянные охи: «Как у вас всё дорого, как вы живете?!» Назойливые расспросы: для чего нужна кофемашина? Почему Антошка не читает книги, а постоянно смотрит на мобильник? (То, что там книги, тётя не знает.) Поездка на Красную площадь, непременно с посещением Мавзолея, потом в магазины… Да, Славик, конечно, захочет сходить в зоопарк, а Леночка – на самую модную дискотеку. Бесконечные просьбы сводить на рынок, где «цены, как у людей». То спешка за два часа до начала фильма или циркового представления, хотя пешком идти час. То, наоборот, внезапная остановка возле какой-нибудь дурацкой рекламы, например «настоящего липового мёда». «Антошенька, сейчас зайдём, попробуем, купим маме баночку, это лучше любых лекарств». Постоянно включённый телевизор. Тётя будет смотреть передачи, в которых зал начинает смеяться ещё до того, как юморист открыл рот, Леночка потребует найти телепрограмму на компьютере – она не хочет пропустить двести десятую серию сериала «Альянс фей». А он, ни на минуточку не забывая о своей взрослости и ответственности, будет круглосуточной горничной и сестрой-хозяйкой: «Это включается вот здесь», «Посуду моют вот этим», «Плита зажигается без спичек», «Вот здесь бельё, вот здесь полотенце». А если вдруг появится свободное время, придётся работать экскурсоводом.

И, конечно же, они все будут бояться Блана!

– Хватит бегать впустую. Помоги хозяину. – Антошка схватил поводок, и Блан взял его на буксир.

Кроме ошейника постоянным атрибутом прогулки был намордник. О том, что Блан просто так никого не укусит, знал только Антошка. Прохожие знать не обязаны. К тому же, как говорил знакомый кинолог, пёс в наморднике всегда вызывает больше почтения и страха: «Ух, какой зверь, даже намордник надели».

Блан не только не кусался, но и не лаял без повода. Например, машины он облаял лишь раз – Антошка сказал, что так делать не надо, и пёс запомнил. Запрет не такой уж трудный, ведь в XIII веке Блан не облаивал повозки и ветряные мельницы. А собаки, гавкающие на каждую встречную машину или велосипед, так и живут в Средневековье.

Дважды перед путешествиями Антон думал: не попросить ли разрешения у дяди Лёши взять с собой Блана? И каждый раз сам отказывался. Неизвестно, куда его занесёт в начале нового Приключения. Если к людям, то не факт, что будет время объяснить: Блан – послушная собака, а вовсе не волк-альбинос. И главное, нет полной уверенности, что они смогут вдвоём отправиться и вдвоём вернуться. Один раз им повезло, но кто знает, как пройдёт переход в следующий раз? Рисковать собой Антошка был готов, а Бланом – нет.

С переходом, особенно с возвращением, не так-то всё и просто. Были нюансы, о которых Антошка предпочитал помалкивать.

Оказалось, что переход может происходить только в темноте. Не обязательно в кромешной – не мешал ни свет факелов, ни неплотно зашторенные окна. Но всё же требовался как минимум плотный полумрак. Это выяснилось на острове Беринга. Антошка вдоволь насмотрелся на морских коров-капустниц[1], немного пожалел этих обречённых гигантов и без особого труда настроился на домашние воспоминания… Но днём синий контур перехода так и не появился на прибрежной скале. Пришлось до наступления поздних сумерек бегать по камням, чтобы согреться.

Та же проблема возникла в другом путешествии. Антон сорвал древние колоски, упаковал и задумался о возвращении. Желания встречаться с местным населением у него не было. Между тем, встреча оказалась вероятной.

Кстати, оба перехода совершались не только благодаря мысленным усилиям Антошки. Вспомогательным фактором были картины. Ни мастер Лукьянов, ни дядя Лёша не могли объяснить, почему Прибор переносит только в те времена, когда на Земле кроме деревьев и животных уже были и люди. Может быть, если бы Антошка вдохновлялся картиной-фантазией «Миллион лет до нашей эры», он попал бы в гости к динозаврам. Пока же художники, взявшись за работу, исходили из того, что их пейзажи относятся к обитаемым временам. Так было и в тот, второй раз. Пусть среди ароматных, прогретых солнцем степных трав не валялись ни окурки, ни стекляшки, ни пластиковая дрянь, но по поведению птиц и мелких зверюшек чувствовалось: человека они знают и боятся.

Немного погодя Антошка влез на полусухое ветвистое дерево и увидел вдали отряд конников. На всякий случай – вдруг они тоже его увидели – поспешил в ближайший кустарник. Пролез подальше, выпачкавшись и собрав коллекцию заноз, и застрял между двух деревцев, низких, раскидистых и очень колких. Деревца будто злились, что природа не позволила им вытянуться, но негустую тень всё же давали.

«Зачем ждать темноты? – подумал Антошка. – Стартую прямо отсюда». Без особого напряжения он вспомнил лабораторию, повернул руку с хронокомпасом. Возник жёлтый луч, тотчас превратился в синий, а на затенённой земле появился контур с лазоревыми краями. Вот только руки застряли между ветвей и не давали сдвинуться с места, самому войти в контур или приблизить его к себе.

Уйти, между прочим, очень хотелось. Было колко, душно, по лицу ползали назойливые мухи, а самое неприятное – уже совсем близко слышался конский храп: всадники явно увидели его и решили познакомиться. В контуре отчётливо видна лаборатория, из которой Антон отправился в путешествие: стол, кресла, нахмурившийся дядя Лёша. Даже виден отблеск энергосберегающей лампы. Вот только совместиться с этой картинкой никак не удавалось.

Обдирая руки и чувствуя в спине уже тридцатую колючку, Антошка выпутался, вырвался из шершавых древесных тисков, торопливо восстановил утраченный контур. Конский храп у самого уха, гортанный окрик, свист сабли, разрубающей ветви, страх… Движение руки в сторону синего контура – и жёсткий синтетический ковёр под ногами вместо земли, усыпанной сухими листьями.

Тогда Антошка только посмеялся, сказал дяде Лёше и незнакомому профессору из Института растениеводства, что в дополнение к колосьям набрал колючек и заноз.

А вот о том, что для возвращения необходимы темнота и свобода, он рассказывать не стал. Единственной возможной реакцией дяди Лёши и папы было бы: «Больше никаких путешествий!»

– Какая это порода? – несмело спросила пожилая тётенька у подъезда.

– Пиренейский волкодав, – с гордостью ответил чуть запыхавшийся Антошка.

Блан, ничуточки не уставший, будто не пробежал вдвое больше хозяина, взглянул на тётеньку с малышом: «Вы сомневаетесь?»

– А он волков давил? – спросил малыш, шагнув к Блану.

– Конечно, давил, – честно подтвердил Антон. Тётенька положила руку на плечо внука, но не стала ни дёргать малыша, ни окрикивать. Только спокойно сказала: «Чужую собаку трогать нельзя, даже когда она в наморднике».

«Вот бы эта тётя Люба из Саратова такой оказалась! – мысленно вздохнул Антошка, открывая дверь. – Но вряд ли. Не может так повезти. Что-то не могу я отключиться от этой тёти Любы. А ведь завтра новое путешествие. Чего доброго, накручу себя, не захочу возвращаться да и останусь среди апеннинских кедров. Но ведь обещал…»