И тут же следующая беспощадная в своей очевидности мысль.

Нет. Нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

Я слишком хорошо помнила его глаза. Ту черноту, в которой не отражается свет.

Он мне поверит? Когда видел, как я собственными руками распылила террангум, убив этим всех его ближайших соратников?

Я горько усмехнулась. Да, конечно-конечно, именно так всё и будет. Я скажу: «Эрнард, я Нореана, но я распылила террангум, потому что мной управляла чужая воля». А он тут же ответит: «Как хорошо, что ты призналась! Я думал, что ты предательница, но раз на тебя было влияние, то это всё меняет!»

Я даже рассмеялась мрачно от такой наиглупейшей картинки.

Ответит, как же. Именно так.

Я ведь помнила, как он поступает с теми, кто предаёт.

Память неумолимо возвращала меня в тот день, когда я-Нореана единственный раз увидела Эрнарда в истинном облике. В той, предыдущей жизни.

Скалистое ущелье. Узкая тропа между чёрных отвесных стен, ледяной ветер.

Засада — наёмники в тёмной броне, вынырнувшие из-за валунов. И генерал Эрнард, обернувшийся драконом прямо посреди боя.

Чернейший дракон, с громадными крыльями и с чешуёй, которая словно пожирала свет вокруг себя. Он ударил лапой, выдохнул чёрное тяжёлое пламя. Оно не тронуло своих, обрушившись на наёмников.

Тогда я испугалась генерала по-настоящему. И даже не столько от его облика драконом… а от того, что последовало после.

После того, как с наёмниками было покончено, генерал устроил дознание.

Он нашёл предателя. Среди своих. Казнил сам. На месте. Своей Тьмой.

И это… это было не так, как я видела сегодня утром, у стен захваченного города, когда он раскинул руки, и из него вышла живая тьма. То, что я увидела на поле у Гринвора, потрясло меня своей масштабностью, но, если вдуматься, было, пожалуй, милосердно в своей стремительности.

Тогда, в ущелье… Предателя генерал Эрнард карал долго, предварительно бросив мне приказ уйти.

Он был уверен, что я послушаюсь. Но я лишь отошла на несколько шагов и, почему-то остановилась, оглянувшись.

Зря.

До сих пор в ушах стоят крики предателя, полные такой боли, что кровь леденела.

Они всё не кончались и не кончались, бились о чёрные стены ущелья, отражались от них, множились. Сквозь свою вторую смерть, сквозь эту, третью жизнь я помню эти крики так ясно, будто слышала их только что.

Тьма вокруг Эрнарда и предателя дрогнула, и я увидела такое, что не смогла сдержать вскрик.

Прижала ладонь ко рту, но было поздно. Генерал обернулся.

Именно тогда я увидела в первый раз в его глазах испепеляющую ненависть — к тому, кто предал.

В его лице что-то изменилось, когда он увидел, что я не ушла.

В этот миг крики предателя прекратились. Даже не оглянувшись на него, продолжая смотреть мне в глаза, Эрнард что-то сделал. Прервал казнь. Когда я перевела взгляд туда, где клубилась тьма вокруг того, что ещё оставалось от предателя… то там больше ничего не было.

Второй раз подобную ненависть я увидела в его глазах, когда моя рука распылила террангум. Она была — я уверена в этом — направлена именно на меня.

Я обхватила голову руками, потёрла виски, стремясь прогнать воспоминания. Но перед глазами стояли переполненные чёрной ненавистью глаза Эрнарда.

Он не поверит, что я не могла противиться. Тот предатель ведь кричал в своё оправдание про принуждение, что он якобы не по своей воле.

Эрнард лишь зловеще усмехнулся. И выдал тому подробный расклад, почему он лжёт. Оказывается, за предателем следили давно. Ждали, когда решится.

Я не сильно вникала. Слышала лишь обрывки. Эрнард расспрашивал с пристрастием, и, усмехнувшись, проверил на чужое вмешательство, которое не подтвердилось.

Той Нореаны, которую можно было бы проверить и увидеть влияние, уже нет. Почему же он должен поверить мне-Риане, если видел всё собственными глазами? И как он проверит мои слова?

Нет, признаваться — полнейшая глупость. Прямой путь к такой же ужасной казни.

Странно, но смерти я не боялась. Я умирала уже дважды — сначала там, в своём первом мире, под колёсами, в дождь, а потом здесь, связанной с ним, под чужой волей, разбившей амулет.

За гранью нет ничего страшного. Только тьма. А вот боль… это пугало. Такая боль, какую испытал тот казнённый. Особенно страшило то, что эту боль мне причинит именно Эрнард.

Ведь сейчас Эрнард смотрел на меня иначе. Нет, я не смогу снова увидеть, как бездна его глаз наполняется ненавистью. Обращённой ко мне. Такой же, как тогда, в ущелье, когда он смотрел на предателя.

И ещё я хотела жить. По-настоящему хотела. После двух смертей, после всего — я цеплялась за эту, третью жизнь всеми силами.

Я хотела дышать, ходить, лечить. Чувствовать солнце на коже.

Даже если допустить, что Эрнард поверит мне… Намного вероятнее, что нет.

Даже если пощадит, и моя смерть будет лёгкой… Всё равно она будет. Генерал Эрнард не оставляет предателей в живых.

А это значит, что я не буду рисковать своей третьей жизнью. Далеко не факт, что мне повезёт, и у меня будет четвёртая.

Фургон катился в темноте, покачиваясь на выбоинах, и я качалась вместе с ним, обняв колени, глядя в одну точку.

Постепенно движение замедлилось. Вскоре фургон качнулся, покатился по брусчатке.

Я выглянула в окошко фургона и увидела рядом с ним теперь уже двух конных гвардейцев.

Всмотрелась. Тихий спящий город. Даже поверить было трудно, что это тот самый Гринвор, у которого недавно грохотал бой.

Может, и правда я здесь не нужна? Подумав, я решила не лезть на рожон и не пытаться что-то доказывать там, где в том пока не было особой нужды. Посижу в фургоне.

Раздеваться не стала. Сидела и ждала. После решения ни в коем случае ничего не говорить, стало спокойнее. Даже непрошеные мысли о генерале отгонять получалось.

Фургон встал. Ничего не происходило.

Я снова выглянула, открыв дверь.

Мы стояли в узком проулке между высокими каменными домами. Где-то за домами, приглушённо, ворочалось что-то похожее на отдалённый гул.

Гвардейцы спешивались, но не торопились отходить от фургона. Я потянулась было выйти, размять ноги, вдохнуть свежего воздуха.

— Оставайтесь внутри, — мрачно посмотрел на меня один из гвардейцев. — Вам сообщат, когда вы понадобитесь.

Нахмурившись, я всмотрелась в их решительные лица, и ушла внутрь.

Походила внутри фургона, пытаясь понять, откуда взялась неясная тревога.

А потом я поняла…

Звуки.

Откуда-то издалека.

Выкрики. Далёкий лязг. Едва уловимый гул боевых заклинаний.

Теперь уже твёрдо решив, что дело дрянь, я спрыгнула на брусчатку, несмотря на острые взгляды гвардейцев, которых здесь, около моего фургона, было, оказывается, пятеро.

— Внутрь, госпожа Риана, — тут же сказал мне ближайший гвардеец, всматриваясь куда-то в конец улицы. — Наружу нельзя.

Глава 18

Нельзя

Только вот я не собиралась больше отсиживаться. Где-то рядом явно шёл бой.

И тут оттуда, где слышались звуки боя, показались двое крепких лекарей, торопливо ведущие… явно дракона, из последних сил переставлявшего ноги и опиравшегося руками на их плечи.

— Госпожа Риана, — выкрикнул один из них, — срочно нужна ваша помощь!

Подбежали мои помощницы, которые ехали в повозке следом. Помогли откинуть ложе у борта, на который положили раненого.

Дальше я работала быстро, чётко, не позволяя себе думать ни о чём, кроме того, что под моими ладонями.

В такие минуты я была только лекаркой. И это было единственным, что оставалось от меня настоящей, что не менялось ни в одном из миров.

Когда я закончила и подняла голову, чтобы перевести дух, я застыла.

Мимо, по узкому проулку, несли людей. Много. Горожан — в ночных рубахах, в наспех наброшенных плащах, многих без обуви.

Их или волокли под руки, или несли на плащах, как на носилках.