Ткань послушно соскользнула с моих плеч. Его горячие требовательные губы прошлись по моей шее, по ключицам, ниже, и накрыли грудь. Я выгнулась в его руках, чувствуя, как ловкий влажный язык очерчивает напряжённый сосок, и из моего горла вырвался протяжный бесстыдный стон.
Ох, а его руки… они исследовали моё тело, жадно мяли ягодицы, спускались дразнящими прикосновениями к бёдрам, поднимались к пояснице.
А потом он выпрямился и снова накрыл требовательными губами мои дрожащие губы. Резко прижал меня к себе, так, что я почувствовала всю твёрдость его внушительного желания, упирающееся мне в живот.
И только в этот момент моё помрачнённое сознание очистилось. Будто свет в тёмной комнате включили.
Меня накрыл чистый, леденящий ужас, от того, что я делаю. И с кем. И что будет, когда он узнает правду.
Я замерла. Буквально окаменела. Кажется, даже перестала дышать.
Эрнард почувствовал это мгновенно. Разорвал поцелуй, но не отпустил меня, продолжая держать крепко, монолитно. Посмотрел мне пристально в глаза.
— Снова сбежишь? — низко и хрипло спросил он. — Так сильно боишься меня?
Конечно боюсь… Его. Но намного больше — себя.
Я не смогла ему ответить. Молчала, погружаясь всё глубже в бездну его глаз.
Он снова поцеловал меня. Теперь медленнее. Смакуя каждое касание, словно пробовал на вкус мою слабость и моё желание. И я… таяла в его руках и ненавидела себя за это, что не останавливаю это.
За то, что не могу сопротивляться. За то, что не хочу это останавливать. За то, что он может делать со мной всё, что угодно, и я позволю.
Потому что жажду. Потому что это — единственное, ради чего дышу.
— Отпусти, — прошептала я, когда наши губы разомкнулись.
Тихо. Жалко. Неубедительно, даже для меня самой. Потому что я не хотела, чтобы он отпускал. И он это знал.
— Нет, — сказал он. — Теперь ты будешь со мной.
Произнёс это так спокойно. Непререкаемо. Как о неотвратимом факте.
И я почти сдалась. Почти позволила этому случиться. На краткий миг слабости поверила, что можно просто быть с ним, не думая о прошлом, о том, что случилось.
— Это ошибка, — выдохнула я. — Ты не знаешь…
— Так сильно боишься? — повторил он, пристально глядя на меня.
Слёзы потекли сами. Я плакала беззвучно, глядя на него сквозь мутную пелену.
Да, я боялась. Сильно. И не только его… Я боялась себя. И особенно того, что он узнает правду.
— Отпусти меня, — прошептала я. — Пожалуйста. Отпусти.
Его лицо окаменело. Непроницаемая маска генерала.
Он быстро привёл мою одежду в порядок. Застегнул платье. Поправил ворот. Каждое движение точное, механическое.
А потом обнял меня… Прижал к груди, сильно-сильно, и замер. Я слышала частый стук его сердца. Чувствовала его глубокое, сдержанное дыхание в своих волосах.
Он не хотел меня отпускать. Я чувствовала это всей своей мятущейся сутью…
И я не хотела уходить. Вот в чём была вся трагедия. Я не хотела уходить от него, ни сейчас, никогда.
Но остаться значило погубить нас обоих.
— Отпусти, — прошептала я. — Пожалуйста.
Его тело напряглось. Окаменело. Руки сжались, сильно-сильно, едва не доводя до боли.
А потом разжались. Рывками, словно он отрывал часть себя.
Я отступила. Шаг. Другой. А потом развернулась и побежала. Прочь. Быстрее. От него. От себя. От того, что я хотела и не могла позволить.
В своём фургоне я забилась в кровать. Свернулась в комок, дрожа всем телом.
Меня колотило от желания, от страха, от невозможности всего этого.
Я лежала и перебирала в голове каждое мгновение нашей встречи. Его выход из воды. Приближение. Поцелуй.
Каждое прикосновение. Каждый взгляд. И… вид его шрама.
Нельзя, чтобы он узнал.
Надо бежать. Пока он не узнал. Пока не стало поздно.
Пока я ещё могла уйти. Потому что если он прикоснётся ко мне ещё раз, я уже не смогу сказать «отпусти». Я просто исчезну в нём. И тогда — конец всему.
Надо бежать… Утром. Сейчас. Немедленно.
Но я лежала и не двигалась. Потому что была часть меня, которая этого не хотела. Она хотела вернуться. К нему. Чтобы снова поцеловал. Держал и не отпускал. И от этого было страшнее всего.
Глава 17
Город
Сон не шёл. Я лежала в темноте фургона, свернувшись под мягчайшим одеялом, и не могла унять дрожь. Артефакты держали внутри ровное тепло, мягкая постель пахла травами и чистотой, снаружи не доносилось ни звука, кроме редкого шороха ветра.
Но меня всё равно колотило. Стоило закрыть глаза, и всё возвращалось. Озеро. Мокрый блеск его совершенного мускулистого тела. Шрам, идущий багровой рваной полосой от плеча через грудь.
И его губы… властные, жёсткие, подчиняющие. Ласкающие руки на моей спине. Низкий хриплый голос, утверждающий: «теперь ты будешь со мной».
Я прижала ладони к лицу. Щёки горели.
Разум ещё сопротивлялся, выстраивал доводы, твердил своё «беги, пока не поздно», но тело уже сдалось. Оно тянулось к нему помимо моей воли.
Я перевернулась на спину, уставилась в темноту над собой.
Надо было думать. Трезво, ясно, как я умела думать во всех трёх своих жизнях, когда решала, кого спасать первым, а кто может ждать, когда до него дойдут руки.
Но мысли путались, соскальзывали, снова и снова возвращались к нему, к его взгляду, к тому, как он замедлял шаг у воды, давая мне уйти. И то, что я не ушла. Не смогла уйти.
Я до крови закусила губу. Что же мне со всем этим делать?
Вдруг фургон дёрнулся. Я приподнялась, замерев. Скрипнули оси, качнулись подвешенные к стенкам короба, где-то впереди фыркнула лошадь.
Мы двигались. Среди ночи, без предупреждения, хотя ещё вечером говорили, что армия простоит здесь несколько дней.
Я торопливо оделась, повязала косынку, приоткрыла дверь и выглянула наружу.
Ночь была холодной и звёздной. Лагерь снялся. Армия неспешно устремлялась в сторону города.
Мой фургон двигался совсем медленно, и я решила выйти, чтобы присоединиться к остальным лекарям — раньше так и делали, чтобы в одном месте быть готовыми принять приказ и получить распределение.
Я уже распахнула дверь, готовясь спрыгнуть на ходу, но замерла от резкого, но всё же почтительного оклика.
— Госпожа Риана, вам запрещено выходить. Приказ генерала.
Повернув голову на голос, я увидела гвардейца — одного из тех, что в последние дни не отходили от меня ни на шаг. Он ехал верхом совсем рядом с моим фургоном.
Я задержала дыхание, осознавая запрет генерала. Оценила и решительный взгляд гвардейца, который точно не позволит мне покинуть фургон.
— Куда мы едем? — стараясь говорить спокойно, спросила я.
Он помолчал, будто взвешивал, стоит ли отвечать. Потом всё же обронил:
— В город.
По лицу было видно, больше ничего не добьюсь. Посмотрела на других лекарей, которые выпрыгивали на ходу из повозок и фургонов, торопясь к месту сбора. А я, значит, на особом счету, так, получается?
Внутри вскипела злость.
— Мне нужно быть там, — упрямо повторила я, — другие…
— Другие — да, — мрачно произнёс гвардеец. — Вы, госпожа Риана, — нет, — и с нажимом повторил: — Приказ генерала Эрнарда.
Сцепив зубы, я закрыла дверь и вернулась в фургон. Села на кровать, обхватив колени руками.
В город. Но почему? Мы же не собирались входить внутрь, насколько я помнила. До боя были разговоры про это: только лагерь за стенами, слишком уж велик Гринвор.
Меня передёрнуло, едва я вспомнила бой за него, когда я вышла на поле, а потом генерал раскинул руки и выпустил тьму…
Генерал считает Гринвор безопасным?.. Получается, так. И всё же, почему мне нельзя выходить?
Эрнард стережёт меня? «Теперь ты будешь со мной», так он сказал.
Голова шла кругом.
Мне вдруг подумалось: а может, и правда признаться ему в том, кто я на самом деле?..
Мысль обожгла своей простотой. Всё ведь можно так и закончить. Не мучиться страхом, не бороться с желаниями. Может ли быть такое, что он мне поверит?..
