— А ты тоже проверял или притворялся, что помогаешь?

— Проверял, – на тонких губах Борчи расцвела нехорошая ухмылка. – Никто из них его не травил и не проклинал.

— Тогда кто?

— Было бы все так просто, я бы не сидел тут перед тобой. Сглаз обычно нитями ведет к тому, кто его наслал, а тут ты и сама видела, как оно внутри у хана спутано и от нас скрыто.

Он подался вперед, продолжив уже без издевки:

— Ты же, кх-м, врач, а не убийца, не как я… Ты бы, может, и сумела поглядеть глубже. Внутрь. И там эту гниль выжечь, а заодно и правду увидеть.

— И свалиться насмерть, – мрачно пробубнила я.

Меня чуть не накрыло безысходностью по второму кругу, гадкой и тяжелой, от которой не то что надеяться, а дышать было трудно. Но я все-таки вынудила себя собраться и думать так, как сидящий по правую руку старик.

Если хан слег еще год назад, если Тайдула-хатун все это время оставалась при нем единственной настоящей опорой, убрать ее и он долго не удержится… то кому выгодно ждать дальше? Кому нужен был не Джанибек, а то, что останется после него?

Я медленно подняла взгляд на Борчи.

— А сейчас за сына хана кто-то просватан?

Борчи одобрительно цокнул языком.

— Два месяца как.

— И кто же?

— Хатун эта тут ни при чем: ей десять весен.

— Ладно, – я нетерпеливо заерзала. – Тогда кто за ней стоит?

— Это сказать я тебе могу: такое ты и без меня выведаешь вскоре, и тайны в том нет... Чагатаиды* – вот кто хочет породниться с ханом.

— Чага... кто? – переспросила я. – Это беи из Чагатайского улуса?

— Они самые.

— Погоди-ка!

Меня аж встряхнуло от вертящихся на уме догадок.

Пусть я плохо разбиралась в степной иерархии, но хоть что-то да успела уяснить. Тем более одного такого чагатаида мне приходилось лицезреть лично, и целый год! Вернее, одну…

Саиду!

Мою дражайшую невестку.

...

...

*Чагатаиды– потомки Чагатая, второго сына Чингисхана, правившие в Чагатайском улусе – одном из крупных улусов Монгольской империи в Средней Азии. Для степной элиты это была не просто родословная, а знак древней чингизидской крови, старой знати и серьезных политических притязаний.

Сам Джанибек-хан принадлежал к другой ветви чингизидов – джучидам, потомкам старшего сына Чингисхана, Джучи. Для Золотой Орды именно эта линия оставалась правящей, а потому союз с чагатаидами означал не притязание на ордынский трон, а усиление влияния через родство с другой могущественной ветвью чингизидской знати. Иначе говоря, сами чагатаиды не могли законно занять трон Джучи, пока сохранялась власть джучидов, но вполне могли влиять на нее через брак, родство и регентство.

Меня так и распирало, но я пока что не спешила делиться с Борчи выводами насчет Саиды.

Во-первых, догадка еще не улеглась в голове. Во-вторых, опять выставлять себя дурой перед стариком не хотелось. Так что зашла я с другого и, покуда он был настроен отвечать, а не отмалчиваться, задала вопрос:

— А много ли чагатаидов вокруг трона? – я рассчитывала услышать число в пределах разумного, но не то, что прилетело следом.

— Порядка сотни будет.

— Сколько?!

Борчи привычным жестом прошелся по своей бородке.

— А как ты думала? Это же второй по важности и первый по численности из родов крови чингизидов. С ними полстепи повязано: через жен, матерей, старые союзы, и даже Тайдула наполовину чагатаидка.

Да уж… С таким раскладом искать заговорщика будет непросто.

— А кто рядом с наследником? С Бердибеком?

— Рядом с ним сильных чагатаидов нет, – Борчи ответил без запинки, подробно. – И вообще никого по-настоящему сильного хан к нему не подпускает. Наставников тоже меняет часто: никому при сыне укорениться не дает.

— И мать почти ограничил? – догадалась я.

— Не почти, а вовсе, – поправил старик. – С восьмой весны хан его оградил. Да, держит на виду, но будто в клетке. И когда год назад сам заболел, первым делом всех, кто подле сына был, извел. Кого услал подальше, кого и жизни лишил.

Я нахмурилась, не решившись комментировать сказанное. Но такая профилактика власти мне если и не понравилась, то уже не удивила: похоже, я действительно начинала привыкать к дворцовой жизни. А вот этого мальчишку – Бердибека – стало жаль. Неудивительно, что вырастет он… сложным.

Другого слова я для него не нашла. Да и не хотела называть вещи прямо, даже в мыслях. Ведь он, по сути, не знал ни любви, ни обычной человеческой ласки, с детства был не ребенком, а разменной монетой в играх старших. И, что самое гадкое, оставался ею до сих пор. Так он и проживет свою короткую жизнь: лишь под конец хлебнет воли да наворотит дел.

Борчи, скорее всего, думал о Бердибеке в ту же сторону, но, чертяка, не вмешивался. А мог бы и указать хану, когда тот еще готов был слушать, куда именно следовало бы направить свою неугомонную энергию: на собственного сына. И не против него, а к нему. Но уже поздно. Слишком поздно.

Едва ли Бердибека теперь что-то исправит. И едва ли изменится то, что он принесет с собой, когда займет престол.

Падение Орды…

Просидев с минуту в общей тишине, я уже собиралась рассказать и про Саиду, озвучить свои подозрения, что невестка могла быть причастна к бедам хана. Не напрямую, но ведь она пыталась отравить Тайдулу-хатун и отравила моего брата. К тому же за ней обязательно кто-то стоит, и, если она все еще жива, ее придется разыскать. Как можно быстрее…

— Вот что, – начала было я, но в дверь тихо постучали, и в проем просунулась голова Умай.

— Там Кутлуг-ички зовет бея. Говорит, чтоб заканчивала ты, хатун.

— Нет! Пусть ждет.

— Он ждать не будет, – понизив голос до шепота, пояснила та. – Сказал, что, эм-м… негоже ему тут быть – на женской половине. Да и полночь уже.

От меня чуть не посыпались возмущения: чего это вдруг ички переобулся и решил вспомнить о приличиях, но Борчи уже и сам поднялся.

— И то верно. Негоже слухи плодить.

— Ой, да кому тут нужна моя честь! – вспылила я, неправильно истолковав заботу.

— Не твоя.

Он разулыбался, до меня же дошло с опозданием.

Кутлуг и правда забеспокоился вовсе не о моей репутации и благополучии, а об одной юной кыз, что мне прислуживала. О Гульнаре… А значит, хан что-то успел сказать ему о ней, чтоб оно все пропало – девчонка действительно запала ему в душу.

— Да и я устал, – без лукавства, честно признался старик.

— Ладно, – я поднялась следом, сразу ощутив, насколько слаба: едва на ногах держалась. – Иди, Борчи, но не с концами. Прошу. И я устала тоже: у меня уже нет сил тебя уговаривать.

Себе же во благо он не рискнул ни издеваться, ни вертеть словами. Может, и не дал обещания, просто снова кивнув, но все же сумел сегодня удивить меня еще раз.

Благодарностью.

— Спасибо, – скупо донеслось от него.

— Это за что же?

— Ох, знала бы ты, как я такое не люблю, – он показательно изобразил рукой петлю на шее. – А уж шесть раз так уходил. Как же надоело. А еще я тонуть не люблю...

Я же посмотрела на него удивленно, выпучив глаза. И впервые по-настоящему поняла сказанное им ранее: что сила, наша сила, – вовсе не милость. Так оно и было.

— Обращайся! – поддела его я, проводив прямо до выхода.

Конечно же, не из вежливости и не потому, что растрогалась от его запоздалой и такой неумелой благодарности. Мало ли… Вдруг напоследок он выдаст что-нибудь полезное либо важное. А может быть, мне просто было тревожно так скоро терять его из виду и не до конца оставалось ясным, будет ли он терпеть навязанную ему роль и не уйдет ли. Но он предпочел отмолчаться.

За дверью покоев нас дожидались нокеры, которые тут же повели моего нового кула в темноту коридоров.

— После первой молитвы будь готова, – вместо пожелания доброй ночи «взбодрил» меня Кутлуг. – Утром тебя будет ждать у себя Тайдула-хатун.

— Буду, ички.