Он сделал шаг. Второй. Ноги почти не слушались. Перед глазами всё плыло, улица наклонялась, и он шёл, как по палубе в шторм. Ещё шаг. Ещё.

Он почти дошёл до крыльца, когда ноги подкосились. Он успел ухватиться за перила, но пальцы не слушались. Мир накренился, качнулся и исчез. Он почувствовал, как падает в темноту, как холодный снег касается щеки, как кто-то кричит, но звуки доходили уже издалека, будто сквозь толщу воды.

Потом сознание ушло.

— Гражданин! — строго произнес кто-то над ним. — Гражданин, очнитесь!

Но он уже не слышал.

Голова была словно набита ватой. Мягкой, тягучей, мешающей соображать. Иван Павлович попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, непослушными. С трудом разлепив глаза, он увидел белый потолок. Побелка местами облупилась и пошла трещинами. Где-то слева, за ширмой, кашляли, справа — тихо постанывали. Привычно пахло карболкой и йодом.

«Больница…» — немного успокоившись, подумал он.

Значит не умер, не сгинул где-нибудь в подворотне. Только вот Анна Львовна будет волноваться — предупредил ли ее кто-нибудь что он здесь? Вряд ли…

Иван Павлович попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова откинулся на подушку.

— Лежите, лежите, — услышал он знакомый голос. — И не дёргайтесь.

Над ним склонился Николай Рудольфович, главный врач больницы. Лицо его было озабоченным, даже встревоженным. Он держал в руках градусник, который только что вынул из-под мышки Петрова, и хмуро смотрел на показания.

— Тридцать девять и семь, — сказал он. — М-да… Это не шутите, Иван Павлович. Вы себя угробите так.

— Что случилось? Как я тут… — прохрипел Петров.

— Вас принесли. Вы упали у аптеки. Удачно, надо сказать, упали. Хорошо, люди заметили, не дали замёрзнуть. — Николай Рудольфович сел на стул у койки. — Правильное место выбрали — аптеку. Аптекарь первый и выбежал. Если бы в другом месте сознание потеряли, могли бы и того… Подумали бы прохожие, что человек напился и притомился. На дня уже был такой случай, дворник самогону напился да упал, прямо в кусты. Неприметно упал, хватились только на следующий день…

Николай Рудольфович выдержал многозначительную паузу.

— Я конечно понимаю, что вы человек ответственный, что у вас дела, и что ситуация совсем другая. Но ходить по улице в таком ослабленном состоянии все же не стоит. Вы болеете и сейчас должны лежать. Строгий постельный режим, понятно? Никаких разговоров о работе. Никаких бумаг. Никаких вылазок. Если не хотите схлопотать воспаление лёгких — слушайтесь. Да что я вам это говорю? Вы и сами все прекрасно знаете.

Иван Павлович хотел возразить, но сил не было. Он только слабо кивнул. Внутри он понимал: Николай Рудольфович прав. Организм выдохся. Болезнь брала своё.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я понял.

— Вот и хорошо, — голос главврача смягчился. — Отдыхайте. Я распорядился, чтобы вам приносили чай, бульон. Пейте, лежите, набирайтесь сил. А работа — она никуда не денется.

Он ушёл, и Иван Павлович остался один. Тишина, нарушаемая только кашлем за ширмой, казалась почти благословенной. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, утяжеляя каждую клетку. Спать. Надо спать.

Иван Павлович не знал, сколько прошло времени — час, два, может, больше. Сквозь дремоту он услышал шаги. Кто-то вошёл в палату, остановился у его койки. Шаги были уверенными, тяжёлыми — не сестринские.

Иван Павлович открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, плотный, в хорошем драповом пальто, с портфелем в руке. Лицо незнакомца было гладко выбритым, с мягкими, сытыми чертами, которые плохо вязались с голодным временем. На голове — фуражка, которую он снял, войдя, обнажив аккуратную залысину. Глаза гостя блестели, чуть прищуренные, с любопытством оглядывающие палату и, наконец, остановившиеся на Петрове.

— Иван Павлович? — голос был бархатным, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — А вы плохо выглядите. Совсем плохо. Извините конечно за прямоту, но привык говорить только правду.

Петров нахмурился, пытаясь вспомнить лицо.

— Вы… мы встречались?

— Встречались, — кивнул мужчина, присаживаясь на стул без приглашения. — На совещании у Соловьева. Я сидел в конце стола, внимательно слушал ваш доклад. Очень внимательно.

Он поставил портфель на колени, раскрыл его, достал толстую папку и, не спрашивая разрешения, положил на тумбочку.

— Я — Евлампий Сергеевич Коробейников, — представился он, протягивая руку. — Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения Наркомпрода.

— Чем обязан? — Иван Павлович осторожно пожал его руку — ладонь была тёплой, сухой, с аккуратными пальцами.

— Решил вот проведать вас. Сначала к вам на работу пришел. Там говорят вас нет. Домой явился — тоже нет. Пришлось задействовать людей, чтобы нашли вас. А вы оказывается в больнице!

— Приболел, — ответил Иван Павлович. — И все-таки, чем обязан?

— Меня очень заинтересовали ваши идеи.

— Идеи, — повторил Петров, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Вы о чём?

— О вашем докладе, о чём же ещё! — Коробейников улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — О корнях рогоза, о грибах, о целлюлозе. Вы же сами рассказывали. Очень, очень интересно. Я, знаете ли, много лет занимаюсь продовольственными вопросами. И ваша идея — она может быть… — он сделал паузу, подбирая слово, — интересной.

Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки папку Петрова. Ту самую, коричневую, которую Иван Павлович едва не потерял. Коробейников с профессиональной бесцеремонностью раскрыл её, начал перелистывать, комментируя:

— Вот здесь у вас расчёты по крахмалу, как я понимаю… Интересно. А вот здесь — технология выращивания грибов. Очень смело. — Он поднял глаза на Петрова. — Идеи интересные, но на совещании такой гам начался и договорить вам не дали.

— Не дали, — кивнул Иван Павлович.

— Но вы, как я вижу, мысли свои не забросили?

Иван Павлович вопросительно глянул на гостя.

— Даже сейчас, находясь в палате, вы занимаетесь своей идеей?

— Занимаюсь.

— Вот ведь неспокойная душа! — рассмеялся Коробейников. И тут же, резко изменившись в лице, очень серьёзно добавил: — Я бы хотел обсудить с вами это все.

— Обсудить? В прошлый раз меня и слушать не стали!

— Слушать не стали, потому что были недочеты, и весьма существенные. Они и сейчас есть, — гость пристально посмотрел на Ивана Павловича.

— Не совсем понимаю. Вы хотите обсудить со мной проект, но сами говорите, что он все же плохой.

— Нет, нет, вы не подумайте, — Коробейников поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от невысказанного обвинения. Его голос стал мягче, почти доверительным. — Я не хочу сказать, что ваша идея совсем уж плоха. Она… блестящая. С научной точки зрения. Я сам, когда слушал ваш доклад, все думал: «Вот это да! Вот это прорыв!»

Он откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу, и его лицо приняло выражение человека, который собирается сообщить неприятную, но необходимую правду.

— Но, Иван Павлович, позвольте вам задать один вопрос. Всего один.

Петров насторожился, но кивнул.

— Кто, по-вашему, кормит страну сейчас? Не в теории, не на бумаге — а в реальности?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Земледельцы.

— Именно, — Коробейников подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Миллионы крестьян, их семьи и их дети. Они пашут, сеют, убирают. Они живут этим. Они знают только это. Это их жизнь, их смысл, их хлеб — и в прямом, и в переносном смысле.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— А теперь представьте, — продолжал он, — что мы внедряем вашу прорывную технологию. Повсеместно. И в московской области, и где-нибудь на дальней востоке. И вместо того, чтобы выращивать зерно, люди начинают собирать рогоз. Поля уже не обрабатывают. Вместо этого крестьяне устанавливают чаны с кислотой. Вместо того чтобы пахать, крутят валы, дробят корни, фильтруют сиропы.