Служба вообще оказалась не такой, какой ее расписывал вербовщик. Днем пыль, утром роса, а кормят кашей в обе смены, и торчала рота в этой сраной дыре уже столько, что Жорт начал забывать, как выглядят нормальные городские улицы. А он, на минуточку, человек городской, ну, почти городской, два года в городе прожил, и это не шутки. То, что родился он в деревне под тем же городом и до шестнадцати лет ходил за отцовскими баранами, дела не меняло, от баранов он в свое время сбежал, а от себя, как говорится, не убежишь, но Жорт старался.
Вообще, если бы его кто спросил, он бы весь этот поход устроил иначе, и лагерь поставил бы выше по реке, где суше, и кашу варил бы гуще. Жорта, понятное дело, никто не спрашивал, и в этом главная беда королевской армии, умных людей в ней даже не слышат, а спрашивают почему-то разве что сержантов.
А сегодня роту еще и отпустили в увольнительную, положено, вишь ли. Куда именно увольняться посреди чистого поля, командиры не уточнили, и вышло у всех примерно одинаково: полроты сходило погулять до реки, сто шагов туда и сто обратно, вторая половина легла спать. Увольнительная в чистом поле это издевательство, а не отдых. В деревню к девкам не пустят, а и пустили бы, толку никакого, девки здесь неправильные, на солдат не вешаются. Справедливости ради, в городе на солдат тоже не вешались, и вот это било по самолюбию больнее, чем хотелось бы признавать.
Вдобавок хотелось жрать, на ужин была каша, а от рыцарских шатров весь вечер тянуло жареным мясом, и несправедливость эта догрызала хуже голода. Днем у деревенских стен хотя бы дымили жаровни, можно было выменять кусок, а ночью торговля спит, и деревенские спят, им хорошо.
В общем, Жорт решил прогуляться, благо ночь хоть и выдалась темная, но бояться в этих местах нечего. Отряды регулярно уходят в лес и возвращаются всегда целыми, иногда даже относят что-то на полевой склад и уходят опять. Можно сказать, зачистка идет полным ходом, и если уж в самом лесу безопасно, то под стенами и подавно.
Из лагеря он вышел мимо столба силы и, не задумываясь, заложил вокруг широкую дугу. Гвардеец на него даже не покосился, они вообще на живых людей не косятся, у них служба.
Дальше Жорт двинулся вдоль деревенской стены, от нечего делать разглядывая частокол и пересчитывая бревна. Со стороны реки что-то размеренно и ритмично бухало, деревенские и ночью чего-то долбили, никакого у людей распорядка. Стена, кстати, как стена, не хуже и не лучше прочих, только бревна зачем-то вбиты в ровный серый камень, и поди пойми, где деревенские этакую плиту откопали, а еще кто-то обжег их дочерна, хотя следов пожара вокруг не видать. Все у этих деревенских не как у людей, даже частокол по-человечески поставить не могут.
Раздумья прервала земля, которая внезапно кончилась, нога ушла в пустоту, и Жорт по колено провалился в ровную круглую яму. От души выругавшись, он выкарабкался и отряхнул штаны. Понарыли, значит, ям вдоль собственной стены, честному человеку пройти негде, хоть бы закапывали за собой, раз наигрались.
Чуть дальше обнаружилась и вовсе диковина, дорожка из ровно уложенных бревен, одно к одному, прямо по голой земле. Жорт потопал ногой, бревна лежали мертво, и он хмыкнул и зашагал по ним, раз уж постелили. Идти, надо признать, было удобно и сухо, одного не понять, к чему деревенским мостить дорогу там, где никто не ездит, да еще бревнами, по которым ни одна повозка не проедет, колеса на стыках переломает. Хотя откуда им знать, как дороги кладут, они и города, поди, не видели ни разу. Сплошь дураки, хоть и старательные, и вот это в них самое обидное.
А потом стена вильнула, и за поворотом обнаружился загон с хлипкой оградой из жердей, а в загоне, у огромного стога, штук двадцать баранов. Стояли и мерно работали челюстями, невзирая на поздний час, и Жорт чуть не ахнул в голос, это же ходячий обед на всю роту, и стоит себе без всякого присмотра. Сторожа поблизости действительно не нашлось, и Жорта это только обрадовало, хотя по уму стоило бы призадуматься, отчего этакое добро посреди ночи никто не караулит.
Глаз у Жорта на скотину наметан с детства, и он сразу отметил две вещи. Первая: кормят этих баранов щедрее, чем королевскую пехоту, им навалили целую гору свежего духовитого сена, а солдату короны миска каши в день, и обида на жизнь тут же получила новое подтверждение, будто ей не хватало старых. Вторая: гадят бараны от души, весь загон и подступы к нему заминированы так, что ступить некуда, отец от такой картины прослезился бы от умиления, стадо кормленое и ухоженное, сразу видать.
Решение созрело раньше, чем Жорт успел его обдумать. Одного барашка он сейчас позаимствует, завтра проставится мясом перед сослуживцами, а половину, глядишь, и продаст, рыцарская обслуга за свежатину платит не торгуясь. И это даже не кража, а восстановление справедливости, деревенские вон как жируют, а армия их же, между прочим, и защищает.
Как брать барана, Жорт знал получше иных грамотеев с их буквами. Барана по загону не гоняют, бегать он может дольше тебя, барана прижимают к ограде или в угол. Подходить положено сбоку и чуть сзади, вне поля зрения, спокойным шагом и без рывков.
Дальше хватаешь одной рукой под челюсть, второй за круп и сразу задираешь ему голову вверх, с задранной головой баран упереться не может. Потом сажаешь его на крестец, и все, сидя на заду любой баран впадает в философию, хоть стриги его, хоть вяжи. Остается закинуть на плечи, стянуть ноги поясом, и дел тут на минуту. Отец бы одобрил, наверное, впервые в жизни.
К тому же бараны оказались стреножены, ноги у каждого охватывала веревочная петля, а это уже подарок, стреноженный баран считай пойманный. Смущало одно, шерсти на этих баранах не наблюдалось, в лунном свете бока у них отливали чешуей. Жорт даже поморгал, но чешуя никуда не делась. Ну и пусть, у этих деревенских даже бараны неправильные, чего тут удивляться, а мясо оно и в чешуе мясо.
Через ограду он перемахнул одним движением, жердочка даже не скрипнула, и пошел, как учили, ровным шагом, глядя мимо. Но почти сразу случился первый звоночек, бараны обернулись все разом, одним слитным движением, и даже жевать перестали. Нормальное стадо от ночного гостя шарахается врассыпную, к этому Жорт был готов, а эти стояли и разглядывали его всем составом, как приемная комиссия. В последний момент ему еще и показалось, что ближний баран улыбнулся.
А дальше началось вовсе странное, улыбчивый, не сводя с Жорта глаз, наклонился, поддел зубами веревочную петлю, переступил ногами и вышел из пут одним аккуратным отработанным движением, сразу видно, проделывает не в первый раз. Жорт еще успел подумать, что стреножка у этих зверей, выходит, вроде домашних тапочек, надел, снял, и кому вообще пришло в голову, что она кого-то тут держит.
Додумать мысль ему не дали, баран ударил копытами в землю, взял разгон в два скачка и прыгнул, а в полете свернулся в шар, по которому побежали искры. Удар пришелся в грудь, ограда мелькнула где-то внизу, а дальше небо с землей менялись местами, пока все это безобразие не остановила самая высокая из окрестных навозных куч, благо этого добра вокруг загона лежало больше, чем травы.
Когда Жорт сумел поднять взгляд, бараны уже спокойно ели дальше и неторопливо перебекивались между собой, обсуждали, надо думать, технику прыжка. Улыбчивый вернулся к веревке, просунул ноги обратно в петли, поддел носом и поправил, чтобы сидело ладно, и как ни в чем не бывало пристроился к стогу.
Только сейчас стало понятно, что эти твари могут уйти отсюда в любой момент, хоть всем стадом, просто их и тут хорошо кормят. Свободу они обменяли на стог сена, и, судя по довольным мордам, сделка их вполне устраивает. В голове некстати всплыло отцовское, мол, главное сразу показать барану, кто главный. Ну что же, показали, только не он.
— Да ну вас к чертям! — бросил Жорт баранам, выбрался из кучи и побрел прочь.
Дальше он брел вдоль стены, соскребая с себя навоз, и бурчал под нос все, что думает об этой деревне и ее обитателях. Бестолочи, армия их тут защищает, кровь, можно сказать, готова проливать, а они баранов своих сраных подсунули, и спрашивается, зачем таких вообще защищать. Дуркобесы, одно слово приходит на ум. Словечко это Жорт подцепил на деревенском торгу, прилипло оно намертво и отдираться теперь не желает, и это раздражает отдельно, ругаться теперь и то приходится по-деревенски. А он ведь городской, как-никак!
