— Хочешь жить — лучше слей обратно. Ты уже однажды побывала в лазарете, когда наелась её стряпни… Хорошо, хоть второе ей больше не доверяют готовить…
— Седьмая, ты наговариваешь на сестрицу Вторую… ешь, не бойся, Тринадцатая… не отравишься… — кисло ответила Шестая, всем своим видом пытаясь изобразить, «насколько» это вкусно. Получалось не очень. Другие сёстры тихо захихикали. Я же, всмотревшись в мутное варево, не стал торопиться с дегустацией, заместо того решив направить разговор в другое русло:
— Верю, Шестая… Кстати! — поднял я палец, — сёстры! А не могли бы вы мне представиться? Некоторых из вас я уже видел, но большинство — только в первый раз. У меня… потеря памяти, уж извините…
— А Тринаверсе права, нужно представиться перед ней! — встряла одна из смуглых с серебряными волосами. И добавила, кокетливо покрутив прядь на волосе: — Восьмая, приятно познакомиться! — хихикнув, она посмотрела на свою соседку, а я же ещё раз обвёл их всех взглядом: несмотря на то, что мы, вроде как, все близнецы, отличить нас на вид всё-таки можно было.
Смуглых, считая Первую, в нашей семье оказалось трое — тут всё понятно, фенотип весь в «мамочку» хотя, повторюсь, я её в глаза не видел, но совместив в голове портреты моих «тёмных сестёр», я примерно представил её внешность… Очень экзотическую, но оттого — не менее эротичную и жгучую. Пятеро, считая Двойку, Шестую, Седьмую, меня и ещё одну — чисто в Папаню, хотя, моя «опекунша» цветом кожи вышла темнее, чем папка. Все остальные — ну, я бы сказал «кто на что горазд».
Восьмая, в отличие от Первой, отличалась «нормальным» ростом и не менее нормальными «пропорциями». Одевалась она в тёмно-фиолетовое полное платье с белым оборотом, довольно лёгкое и воздушное на вид. Волосы она заплела в толстую косу, на лбу — что-то вроде татуировки или нанесённой краски, в виде голубя белого цвета. В целом, она смотрелась обворожительно экзотично.
Её соседка, к которой та и обратилась, скосила на меня свои глаза, после чего, не меняя позы, лениво бросила:
— Пятая, Тринаверсе, — после чего снова уткнулась в толстую книгу, которую она держала на своих коленях.
Эта унаследовала смешанную кровь: её глаза, бывшие двуцветными (голубой и красный), её волосы, образующие две половинки: седую и золотую… сочетание, которое на Земле можно было получить лишь искусственным окрашиванием волос, у неё имелось от рождения. Лицо её было очень… не знаю, точно бы сухим, безэмоциональным: с самого начала беседы оно практически не меняло своё высокомерное безразличие. Её кожа отливала оттенком кофе с молоком, преимущественно в белизну. На теле — бесформенная серая роба, навроде монашеской рясы.
Я же, проверяя статусы, на глазах убеждался, как они меняли свой знак вопроса на названное имя.
— Ну, меня ты знаешь, Тринадцатая, но, повторюсь: великая и несравненная Седьмая! — Семёрка, заметив, что никто не торопиться продолжать представление, сама поднялась на ноги, после чего ткнула в себя пальцем и нахально произнесла вышенаписанное. — Великая охотница, стрелок, самые ловкие пальцы в Убежище и протчая, и протчая!
Седьмая была очень похожа на меня: та же комплекция, практически одинаковый рост, даже лицо — один в один. Разве, пожалуй, не сходящая с лица ухмылка. Наглая, короче. Чёрный плащ, из-под которого виднелись коричневые кожаные доспехи (нагрудник, боты и поножи), а также несколько кинжалов в ножнах на поясе… В общем, «наглая рыжая морда», если бы я попытался охарактеризовать её одним словом. Эта… Пеппи Длинный Чулок, во! Девочка «Оторви и выбрось». И такое мнение у меня сформировалось не только на основании личного опыта: Шестая много рассказывала о «проказах» и «выходках» этой сестрицы, так что наслышан, наслышан.
Внезапно, промелькнула тень, после чего Седьмой отвесили крепкий подзатыльник. Я, проморгавшись, заметил другую мою сестру: тоже смуглую, с золотыми волосами, коротко стриженными, точно бы у солдата, но одетую… довольно открыто, я бы сказал. Несколько лямок, полос ткани, невзрачного тёмного цвета, а также множество различных метательных ножей, которые были развешаны по всему телу точно бы на новогодней ёлке.
Ещё мгновение — и обе схватились за оружие, слитным движением направив его друг на друга.
— М, говоришь, ты у нас тут самая-самая, а, Семёрочка? Мне напомнить, сколько раз ты умоляла меня о пощаде?
— Заглохни, Десятка! — мне показалось, или между ними на самом деле начали летать молнии? Восьмая, покачав головой, кивнула на эту парочку:
— Десятая, Тринадцатая. Как можешь видеть — самая быстрая и… боевитая?.. — с сомнением та посмотрела на Пятую. Та, скосив взгляд, ничего не ответила. — Ну, в общем, если Седьмая больше по охоте у нас в семье, то Десятая… в поединке с Первой у них стабильная ничья…
— Ик! — икнула Шестая, завалившись на ковёр без сознания. Восьмёрка приложила ладонь ко лбу, прошептав про себя что-то вроде «Ай-яй-яй…»..
— Вот видишь, почему, когда Вторая оказывается на кухне, мы предпочитаем не прикасаться к тому, что она приготовит… — кивнула та на недоеденный суп, который, кстати, с момента подачи принял даже более кислотный и ядовитый вид.
Папаня, кстати, в разговоре не участвовал… но когда Шестая завалилась, он, поскольку она сидела совсем рядом, уложил её голову к себе на колени. Этот жест, в общем-то естественный, вызвал мгновенную реакцию моих товарок: они ВСЕ скосились на потерявшую сознание, покуда в их взгляде мелькнуло что-то нехорошее.
Я же нервно сглотнул, внутренне наполняясь ужасом. Если раньше только догадывался, какие могут быть отношения между всеми тринадцати сестрицами, то теперь я воочию убедился, что здесь царила страшная, давняя и жуткая конкуренция. Даже Семёрка и Десятка перестали играть в гляделки, после чего, скривив губы, обе расселись по своим местам. Да, Папаня, я, конечно, ни разу не психолог, но вот что-то я сомневаюсь, что такая атмосфера — здоровая. Да это же… натуральная банка с пауками, итить твою!
Я снова с сомнением посмотрел на этот… «Супчик». После чего, наполнившись решительностью, зачерпнул полную ложку. Внезапно, я почувствовал, как кто-то ко мне прижался.
— Э? — только и нашёлся я, что сказать. Вроде, рядом со мной не было никаких соседей…
— Я так рада, что поправилась… Тринадцатая… — интимно прошептали мне в ухо. Мне кажется, я стремительно покраснел. Сёстры, заметившие эту сценку, заулыбались. А этот высокий, полный нездорового эротизма голос продолжал: — Когда-нибудь мы с тобой сольёмся вместе в одном танце… Тринаверсе…
Видя мою панику, Восьмая хмыкнула.
— Девятая, не пугай малышку Тринадцатую. Она же всё забыла. Откуда ей знать, что ты её возлюбленная? — воз… ЧТА?!
Кажется, из моих ушей в то мгновение вырвались две мощные струйки пара. Мои товарки захихикали, в особенности та, которая эта произнесла: она в открытую расхохоталась. Я спешно вырвался, чтобы обернуться… и обмереть:
На меня смотрела пара красных глаз, бледно-белой кожей, платиновыми волоса, постриженными в подобие каре, а также нежная, добрая улыбка… даже… шаловливая, слегка? Короче, она напоминала типичного альбиноса. Ростом она была даже ниже, чем я. На теле её покоилась белая сорочка, навроде пижамной, переходящая в заплатанную юбку, состоявшую из нескольких разноцветных обрезов ткани.
— Я так рада, что вернулась… — в этот момент я, не успев среагировать, снова оказался стиснут, после чего меня чмокнули в щёку; затем, она прижалась спиной к моей груди, обняв мою правую руку. У меня задёргался глаз. Ища поддержки у уже откровенно ржавших сестёр, я посмотрел на Пятую. Та о-очень тяжело вздохнула, хлопнула книгой, затем резко произнесла:
— Девятая, я рада, конечно, что «ваши любящие сердца воссоединились», но не могла бы ты, всё же, держать себя в руках? А то эти лошади никогда не заткнутся…
— М… как грубо, сестрёнка Пятая! — шутливо ткнула кулачком ту Восьмая. Наконец, Девятая отстранилась и, ещё раз взглянув на меня… с небывалой нежностью, нисколько не смущаясь, отсела.
