— Я понимаю, что, возможно, ты потеряла память и многое не помнишь, не знаешь, и потому, видимо, ещё не готова открыться и доверять мне… но пойми и ты меня: нашей общине пришлось остаться в подполье, поскольку вот уже с восемь дней, как стража прочёсывает наши квартальные места в Гелоне и ближайшие леса. И совет старейшин нашей общины, пусть и может подождать твоего выздоровления, но, всё-таки, хочет слышать ответы на некоторые вопросы. Поэтому я повторюсь: кто ты? Друг? Или враг? Тринадцатая? Или кто-то ещё? — покуда меня полностью придавило тяжестью его слов, я успел заметить системное сообщение:

Ах, ты! Вот читал же, только что, об этих всех штрафах, бонусах и прочей лабуде, но даже не додумался до того, чтобы примерить их на себя! А ведь отец и вправду умеет убеждать: говорит мягко, но твёрдо; его не высокий, не низкий, в целом, довольно приятный голос, настраивал всю мою внутренность на откровенный разговор… Ребят… так это… Ведь так же и действует сыворотка правды, итить твою! Меня что… опоили какой-то дрянью?

Система молчит… Хотя… стоп, какая дрянь! Его достаточно пару раз на меня косо посмотреть, и я, напрудив в штаны, сразу доложусь кто я и что я…

— Пойми: я не желаю тебе зла вне зависимости от того, кто ты и что ты. Но мне важно понять: как ты будешь относиться к нам?

…Я хотел бы снова заюлить, снова отмазаться, но… мой язык, моя внутренность, точно бы были парализованы. Я мог идти только вперёд, образно говоря.

Конечно, я пытался сопротивляться: Система даже какие-то сообщения писала на этот счёт. Пот, конечно, не выступал на мне (как я заметил, стеллинги почти не потели), но, заместо этого, я начал часто и глубоко дышать. А висках, в голове, точно бы сжимались невидимые тиски.

Внезапно, я ощутил облегчение.

Э?.. Э?.. Воц а… Шта эта было? Ладно, пофиг, главное, нужно начинать говорить а то вон как папаша нахмурился, видно, я долго подвисал.

— Отец мой… — потянуло же на пафос, боженьки мои… — я не могу сказать, что я являюсь Тринадцатой, ровно и как я не могу сказать, что ей не являюсь; Я не враг, но и не друг стеллингам, я просто пока ещё не определился;

О! Да отца пробрало! Вон как зенки расширились! Ой, Шестая тоже в ауте. А чего я такого сказал?.. Ну, исключая то, что несу высокопарную пургу? Они ж тоже так говорят! А Остапа несло дальше:

— Я могу пообещать только то, что за добро отвечу добром, а за зло — отомщу, но я торжественно обещаю, что никогда не забуду вашу доброту в том, что вы за мной ухаживали… — не, врёт Система, говоря о том, что «сброшен статус». Иначе почему меня так прорвало? Лицо я своё в тот момент не видел, но, думается, оно само собой сделалось наглым и уверенным; впрочем, в конце своего спича я отвесил лёгкий японский поклон головой.

На некоторое время повисла тягучая тишина, нарушаемая только сквозняком, который потягивал из приоткрытой двери. А я, невольно закрыв глаза, ожидал решения по моей судьбе. Конечно, я не сказал о том, что… кгхм, «попадун», но и того, что озвучил, уже достаточно для того, чтобы меня вздёрнуть на дыбе.

— Теперь я вижу, что мои чувства не врали: ты не моя дочь… — моя внутренность наполнилась холодом, и, я так думаю, счётчик Отчаяния начал ме-едленно так увеличиваться… стопе, тупняк, Отчаяние! Ну, Монобир, не подведи!

Статус!

Ну, пять очков, и то хлеб… куда кинуть… Что там говорилось про «Волю»? «Убедить НЕблагожелательно настроенного собеседника?» Да раз плюнуть!

«Игры с отчаянием», все очки — в «Волю»!

Знаете, если в прошлый я был… ну… немного так не в себе, то в этот раз я смог прочувствовать всю гамму ощущений от использования этого умения. Для начала, я ощутил внутри самого себя медленно растущий и набирающий силы… ну… клубок, комок, нечто тёмное, холодное и неподатливое; подпитывалось оно мной же. Затем… ну, как будто бы Монокума так лего-оненько докоснулся до меня своей лапкой. Комок, в ту же секунду, исчез… вернее, не совсем исчез, а лишь… переместился, притом в район моего пупа, может, чуть выше.

А я… ну… пусть это всего лишь + 5 к Воле… Но… моя внутренность точно бы выстроилась перед стальным стержнем. Я чётко ощутил, чего я хочу, как я этого хочу, и что мне делать, чтобы этого добиться.

Я раскрыл глаза, чтобы увидеть колебание, сомнения в глазах моего нынешнего родителя. Да, именно родителя. Пусть я о нём ничего не знаю, пусть он пытался на меня давить используя какую-то стеллингскую магию, но, я уверен, он любил Тринадцатую, и, даже сейчас, не решается предпринять какие-то шаги, пусть даже я прямым текстом заявил, кто я (ну, не совсем, конечно… но всё-таки!). Например, я уверен, что возникни такая же ситуация перед Аром Густаве, он бы, не мешкая, снёс бы мне башку. Во избежание, так сказать. И нужно отплатить доброте этого… стеллинга, моего нынешнего отца.

Я… не видел себя со стороны (зеркала в комнате нема), но я уверен… в ту же секунду, как моя Воля изменилась, моя осанка выпрямилась; мой голос вместо неуверенного заискивания наполнился силой и убеждением; плечи расправились, а лицо стало сосредоточенным.

— Мой отец, мой родитель. Да, я не твоя дочь, даже скажу больше: твоя дочь умерла, зверски замученная в подвалах людей.

Конечно, и Шестая, и Папаня, оба слышали эту историю: пытки, кормление мясом (я, если что, всё помню, Эр Ганс), сам суд… Но! Я говорил… не просто, знаете, как мы говорим обычно, а я говорил… вдохновлёно. Точно бы поэт или оратор с трибуны. Я просто не знаю, с чем сравнить то, чем моё слово дышало в ту секунду…

Так вот, в глазах моих визави промелькнула боль, чистая, глубокая.

— …я не знаю, какой была Тринадцатая, но ни одна бы чистая и невинная душа бы не перенесла того, чему подвергли её и меня там; Я не Тринадцатая. Я — всего лишь тот, кто пришёл на её место, когда она умерла. Я не принадлежу этому миру, но был отвергнут своим родным. Отец мой!

Ух… честно скажу, выдать такую тираду в моём состоянии — да я, немного так, герой! Впрочем, моё маленькое «я» (то есть каждодневное), уступило место «Я» большому, поэтому… да, даже мысли мои были чисты и благородны! (кроме ма-аленького такого момента, что Шестая хорошо бы смотрелась в косплее…)

Я, поднявшись на ноги, прямо на кровати, присел на одно колено, склонив голову перед Папаней.

— …примешь ли ты меня в свою семью, отец? Я не Тринадцатая, хотя я — в её скорлупе. Я обещаю быть дщерью, может не хуже, может быть и не лучше, чем она; но я обещаю, что никогда не предам ни тебя, ни кого из моих сестёр. Так позволишь ли ты мне быть?..