— Здесь главный инструмент — руки, — говорит Йошиюки Асано. — Только прощупывая дерево пальцами, узнаёшь, добился ты нужной толщины или нет.

Когда кадло готово, Асано месяцами шлифует его песком снаружи, изнутри, покрывает несколькими слоями лака и наконец натягивает с двух сторон тщательно выделанную воловью кожу. На первых порах перепонки крепко прихватываются веревками и винтовыми зажимами. Мастер несколько раз в день смачивает кожу и перетягивает ее, а потом, когда добьется желаемого, он еще неделю-две будет пробовать звук и регулировать натяжение. И только после этого приколотит перепонки к кадлу огромными железными гвоздями с широкими шляпками.

Говорят, что истинный звук о-дайко как биение сердца. (Впрочем, так принято описывать звук вообще всех традиционных японских барабанов — их родовое название «тайко».) Специалисты утверждают, что барабанам о-дайко присуща «естественная сила и ураганная ярость». Игру на них наделяют эпитетами «взрывная», «громовая», «электризующая»…

Возрождение древнего искусства игры на тайко началось в 1970-е годы, когда группа из двадцати молодых музыкантов, собрав коллекцию барабанов, начала учиться старинным приемам барабанного боя. Потребовались и спортивные тренировки: играть на о-дайко совсем не легко. Тут нужны сила и изрядная выносливость.

Впоследствии группа барабанщиков — они назвали себя «Кодо» («Биение сердца») — стала известна далеко за пределами Японии. Музыканты живут и тренируются на острове Садо, расположенном в Японском море. В былые времена этот остров считался очень удаленным (в наше время — три часа на пароме от города Ниигата), холодным краем и служил местом ссылки. Кто читал классический японский роман («гунки») XIII века «Сказание одоме Тайра», вспомнит, что именно сюда сослали одного из заговорщиков — преподобного Рэндзё.

В последнее время остров Садо привлекает все больше и больше музыкантов, певцов, танцоров, самодеятельных исполнителей прежде всего потому, что здесь самые прославленные в Японии театры кабуки и но, каждый год на острове устраиваются многочисленные народные празднества.

И еще есть причина, по которой «Кодо» любят свой остров: считается, что здесь — на пустынных берегах Японского моря — можно добиться особой мощи звука, вкладывая в удары всю силу. Ведь звук о-дайко должен одолевать шум прибоя и вой ветра.

Тренировки прерываются, когда наступает время очередного праздника.

Влажный, безветренный майский полдень… Крестьяне и рыбаки — ловцы камбалы и альбакора, длинноперого тунца, — собираются на площади прибрежного города, чтобы возвестить приход весны, а главное — по традиции испросить у богов добрых дождей и защиты от болезней.

Вот как описывал немецкий журналист Там Стюарт игру барабанщиков «Кодо»:

«Семь человек поднимают огромный о-дайко, вносят его на помост, сколоченный под открытым небом, и укрепляют на массивной опоре. По японской легенде, боги и богини пребывают внутри о-дайко, и барабанщики должны «сразиться с барабанами», чтобы те вышли наружу.

Двое мужчин выскакивают на помост и занимают места по обе стороны о-дайко. Они начинают бить в барабан. Вскоре звук заполняет окружающее пространство, мощь его все-сокрушительна. Барабанный бой проникает в голову, распирает грудь, сдавливает диафрагму, теснит желудок, вибрирует в позвоночнике.

Барабанщики ускоряют темп. Они обливаются потом, их лица искажены от напряжения… Внезапно наступает тишина. Боги и богини вышли из о-дайко…»

Наутро у группы «Кодо» обычный день: подъем до восхода солнца, бег на двадцать — тридцать километров, легкий завтрак — и «сражение с барабанами».

И на берегу моря, и под крышей дома, которая ходит ходуном, словно при землетрясении, раздаются голоса тайко — гулкие, звонкие, глухие, грозные, вкрадчивые.

Как рождение и смерть, как праздник и горе, как труд от зари до зари, как сама жизнь.

Биение крови в жилах…

Удары далекого грома, что тревожат склоны Кимпоку — горы, вздымающейся над островом Садо…

Васи — белая и бесшумная

Началом моих разысканий послужила попавшаяся на глаза заметка в очень старой подшивке «Вокруг света» — за 1868 год. Она называлась «Выделка бумаги в Японии». Текст придется привести почти целиком.

«Для выделки бумаги в Японии употребляют бумажный дафны (мину мата), небольшое дерево, которое не растет в Японии дико, но разводится. Другой полукустарник, называемый гампи, также служит для выделки бумаги. Он растет дико, но его разводят подобным же образом, как мату. Гампи доставляет более тонкую бумагу, нежели мицу, а последний лучший сорт, нежели камикасока, третье бумажное растение, употребляемое преимущественно для выделки сортов, от которых требуется крепость.

При выделке бумаги из прутьев делают пучки, которые уравнивают вверху и внизу и обвивают соломой. Прежде нежели прутья высохнут, их подвергают действию горячих водяных паров… снимают с них всю кору. Ее сильно высушивают на солнце… Для приготовления бумаги кору кладут в воду и стирают с нее кожицу. Затем ее вымачивают в течение нескольких часов в текучей воде и, наконец, разбивают на куски, которые растирают в ступке. Полученная мука составляет основную массу бумаги. К ней прибавляют клей, отделяющийся из мешка, в котором увязаны корни просвирняка, амарила или гидрангии. Весьма тонкие полуветки бамбука, тесно сложенные, наподобие циновки, составляют сито и форму для бумаги. Движением взад и вперед все волокна располагают по одному направлению, вследствие чего бумага приобретает весьма значительную поперечную плотность. Обработанная таким образом бумажная масса кладется на гладкую пластинку и высушивается».

Даже непосвященному ясно, что бумага, полученная таким способом, весьма прочна: крепость придают древесные волокна, ориентированные в одном направлении. Но зачем так уж нацеливаться на прочность? Разве не в том практичная прелесть бумаги, что лист можно сложить, если не надобно написанное — смять, в случае необходимости — снова расправить и, наконец, при полной потере интереса — разорвать и выбросить вон?

Какое-то время эти вопросы оставались без ответа, пока я не натолкнулся на текст, осветивший применение бумаги совсем с неожиданной стороны. В эссе «Похвала тени» замечательного японского прозаика Дзюнъитиро Танидзаки есть такое место:

«Особенно заслуживает быть отмеченным «кабинетное» окно — сёин, с его бумажными рамами, пропускающими слабый белесый свет… Окно это служит не столько источником света, сколько фильтром, процеживающим сквозь бумагу боковые лучи внешнего света, заглядывающие в комнату, и в нужной мере ослабляющим их. Какой холодный и молчаливый оттенок имеет этот свет, отражающийся на внутренней стороне бумажных рам!»

До чего же необычно! Бумага в роли стены и светового фильтра — одновременно. С тех пор я старался не пропускать упоминаний о японской бумаге, и это увлечение заставило пристально взглянуть на бумагу, которой мы пользуемся в повседневной жизни.

Нас окружает великое множество бумаг — точнее, сортов бумаги. Бумага писчая и почтовая, книжная и газетная, обложечная и оберточная, белая и серая, плотная и папиросная, ватман и калька, «для принтера» и «для ксерокса». И так далее и тому подобное. Энциклопедический словарь сообщает, что «известно свыше 600 видов бумаги», но часто ли мы об этом вспоминаем?

В Японии отношение к бумаге издавна было особое. Делать ее там начали тысячу четыреста лет назад — на пять веков раньше, чем в Европе. Русское слово «бумага» заимствовано из итальянского языка, где «бамбаджия» означает «хлопок». Однако наш разговор — о бумаге, которая изготовляется из древесины, причем вручную. В Японии она Васи — белая и бесшумная 307 именуется «васи» (что дословно и значит «японская бумага») и с давних времен противопоставляется «Йоси» — европейской бумаге, производимой с помощью машин. Васи соединяет в себе несоединимое — необычайную прочность и удивительную гибкость. Какой же спрос диктовал такие требования?