— Догадываемся, — уступчиво сказал Худяков.

— Это хорошо, — вздохнул Лямин. — Вон и Дмитрий Исакович с большим пониманием смотрит. Соболезнует. И правильно делает. Только хочется все-таки знать, что дальше делать?

— Ладно, — Андрей Александрович хрустнул пальцами и сел, испытующе глядя ему в глаза. — Есть еще одна идейка. Только за смирительной рубашкой прошу не посылать, слушать меня спокойно и без нервных телодвижений. Не надо меня пугать, я и сам боюсь.

Белавин усмехнулся краешками губ.

Генерал Лямин утомленно откинулся в кресле.

— Давай, — сказал он. — Выкладывай свою теорию. Добивай старика.

Худяков подумал.

— Ты меня, Дмитрий Исакович, поправляй, если занесет, — предупредил он. — Ну, с Божьей помощью...

Вначале было Слово.

Собственно, если посмотреть на наш мир внимательней, то можно сказать, он состоит, прежде всего, из информации. Информация сопутствует каждому материальному объекту. Сами понимаете, вес, масса, объемы, состояние, заряженность, вкус, цвет и так далее, — каждый может дополнить, исходя из своей информированности. А если пойти дальше и представить, что кроме самой информации ничего и нет, а все, что вокруг нас существует, есть информация, информация и еще раз информация? Если мирообразующей частицей именно информация и является? Тогда логически вытекает, что должна быть единая информационная среда и информационные матрицы, которые позволяют информации группироваться тем или иным образом. Тут встают вопросы информационного бессмертия всего сущего, в том числе и человека, но сейчас не об этом речь. Мысль может быть бессмертной, а человек, разумеется, нет. Круговорот информации не позволяет.

Мы не знаем, что собой представляет информационная матрица Земли, но экспериментировали мы над ней безбожно и усердно. Мы насыщали окружающий нас мир информацией, которая природой не предусмотрена. Весь двадцатый век мы только и занимались тем, что совершенствовали средства передачи информации — от простейшего письма к радио и телеграфу, от радио и телеграфа — к компьютеру и мобильным телефонам, к спутниковой связи, наконец. Мощности нарастали лавинообразно, но также лавинообразно нарастали частоты в системах передачи и обработки информации — от длинных волн к средним, затем к коротким и УКВ, дециметровым, сантиметровым, миллиметровым и субмиллиметровым волнам, вот уже и о микролептонной передаче и обработке информации заговорили, а это уже совершенно новый уровень.

Одновременно шла технологическая контрреволюция, направленная на то, чтобы выбить человека из привычной среды обитания, привести его в какой-то новый и вместе с тем чуждый ему мир. Мы давно уже живем не так, как жили еще в девятнадцатом веке, этого ведь нельзя.

И вот наши успехи на технологическом и информационном поприще привели к одному — в информационной матрице начали появляться искажения. Режим нашего существования был таким, что эти искажения наслаивались и росли. Земля существовала по строго определенным правилам, обусловленным общим алгоритмом Вселенной, она просто не была рассчитана на наш технологический рывок. Где-то должна существовать та соломинка, которая обычно ломает хребет верблюду. Не буду утверждать, но мне кажется, что этой соломинкой оказался именно проект «Спасение». За последние годы мы захоронили столько искусственных радиоактивных элементов, которых в природе Земли просто не существовало, что информационная матрица дала сбой.

Но если это так, то сейчас в атмосфере Земли плывет не иммунное тело, не борец за чистоту и безопасность информации, в атмосфере Земли находится вирус, вызванный неправильной обработкой информации. И именно этот вирус доставляет нам сейчас такое беспокойство.

Андрей Александрович замолчал и обнаружил, что стоит у окна номера, которое выходило на улицу. За окном хаотично передвигались люди, сигналили автомобили и разноцветно сияли вывески реклам.

Он криво усмехнулся, посмотрел на Лямина и Белавина, которые напряженно смотрели на него, и коротко кивнул:

— У меня все. Благодарю за внимание.

Белавин откашлялся.

— Это называется — завернул! — сипло сказал он. — Только еще «божий след» не приплел. Это называется завернул! Давно думал?

— Давно, — вздохнул Худяков. — А вот оформилось в последние дни, после разговоров с тобой и когда я убедился, что все начинается, скорее всего, именно с Новой Земли. Ты, Дмитрий Исакович, глубоко прав — наша планета действительно очень устойчива к внешним воздействиям. А что противостоит искажению более всего? Информация, уважаемый, информация. Уж если что и существует в мире, так это информация. Ее можно овеществить, ее можно изменить, но суть ее не меняется — информация всегда остается информацией. Это та сторона Мироздания, к которой человечество еще только подбирается. Но заметь все-таки — как активно!

— Тебя вязать надо, — сказал Белавин. — И прятать от людей.

— Не поможет, — вздохнул Худяков. — Мысль не стоит на месте. Сегодня это пришло в голову мне, а завтра придет в голову многим. Сумасшедших домов и смирительных рубашек не хватит.

— Погодите, погодите, — запротестовал генерал Лямин. В расстегнутом кителе он стоял у стола, ловко вскрывая упаковку с ломтиками соленой горбуши. На столе уже стояла бутылка шведского «Абсолюта» и чернел ржаной хлеб, нарезанный крошечными ломтиками. — Я понимаю, что Дмитрий Исакович у нас грубый материалист и идея существования Бога, да еще подтвержденная таким неожиданным образом, ему претит. Тем не менее мне видится в сумасшедшей гипотезе Андрея Александровича здравое зерно.

Я не склонен отказываться от нее сразу и бесповоротно, — генерал ловко вскрыл баночку мидий, крупно нарезал колбасу и пригласил: — Прошу к столу!

Белавин, недовольно сопя и поблескивая стеклышками очков, сердито придвинулся к столу, взял свою рюмку, пряча ее в ладонях, чтобы коньяк немного согрелся.

— Лечить, лечить и еще раз лечить, — сказал он. — Надо же, утверждать, что информация образует материю. Да за эту мысль тебе попы памятники на всех континентах поставят, тебя при жизни святым провозгласят!

Лямин поднял свою рюмку.

— А мне эта мысль нравится, — сказал он. — Прежде всего, тем, что она дает надежду. Если мы даже не знаем, как можно подступиться к иммунному телу, то как бороться с вирусом, уничтожающим информацию, знает каждый мало-мальски приличный программист!

Он выпил, неторопливо закусил. За замедленным движением его челюстей ощущалась напряженная работа мыслей.

— Попробовать можно, — сказал Лямин. — Попытка, как говаривал куратор атомной программы Лаврентий Палыч Берия, не пытка, хотя и то и другое всегда служит постижению истины.

— Костра на Андрея Александровича нет, — мрачно сказал Белавин, сооружая себе бутерброд из черного хлеба, консервированных мидий и красного ломтика рыбы. — Еретик от теоретической физики. С такими учеными опомниться не успеешь, как молитвы начнешь читать во спасение души. Ваш Лаврентий Палыч был грубым материалистом, он с такими никогда не срабатывался.

На Стивена Клеменса свалилась неожиданная известность, однако ничего, кроме мелких неприятностей, эта известность не принесла.

Донимали репортеры. Они были назойливы, как гнус на Аляске, постоянно искали щели в защите Клеменса, но по счастью пока еще не находили их. Папарацци вели себя не менее нагло и бесцеремонно — они подняли его детские фотографии, начиная еще со школьного возраста, а теперь дежурили возле дома Клеменса в надежде сделать какой-нибудь сенсационный снимок, вроде того как Стив прощается утром с возлюбленной или полуодетым ходит по дому.

Телевизионные компании поступали более солидно — они присылали чек и короткое предложение об интервью. В интервью Клеменс всем отказывал, а чеки без сожаления отправлял обратно. Наверное, он все-таки не был стопроцентным американцем, раз неожиданный успех не кружил ему голову. Впрочем два или три интервью в газетах все-таки появилось, но Клеменс не имел к ним никакого отношения. Досужие газетчики подняли его старые статьи, скрупулезно выяснили все обстоятельства личной жизни Клеменса и довольно хитроумно использовали полученные знания в компилировании интервью. Судиться с этими наглецами Клеменс не стал. В конце концов, каждый зарабатывает на жизнь, как он умеет, особого вранья в опубликованных интервью не было, а доктору Клеменсу таскаться по судам не хотелось, у него забот и в своей лаборатории хватало.