С меня сошли все чувства. Но более я ужаснулся тому, что что-то тихенько проблеяло во мне среди этой больничной умалишённости: «А может, так легче тебе будет написать Троесолнца? Найдутся деньги, что надо было тратить на малыша…» Я настолько испугался этой мысли! Как будто мне в тот же миг ударит в лоб молния, а второй разряд сурового возмездия бабахнет в картину и сожжёт её! На глаза накатились слёзы… (Хотя я устрашился, что моя аморальность нанесёт ущерб Троесолнцам, и плакал, скорее, по картине, Влада подумала, что я плачу по малышу.)
Она стала утешать меня. Растрогалась. Стала шептать, какой я чистый, искренний, добрый и не такой, как все… И потом ещё три дня она ухаживала за мной, как за заболевшим патрицием. А меня мучили мысли, что я только счастлив, облегчён, что мы потеряли малыша… Когда я ловил это чувство, просыпалось жуткое тошнотворное бессилие, верно, это мерзкое переживание могло тлетворно повлиять на мои Троесолнца (ведь грело меня то, что малыш не помешает им).
Также, соблюдая постельный режим, я обдумывал и передумывал, какими методами Вазген может нанести мне урон, чем ещё может отомстить, как насрать, и всё подтверждало, что Пашьян в этом городе как рыба в воде, и скользкие плавники его меня, ободранца без связей, точно достанут.
Дня через три-четыре-пять Влада заявилась ко мне с невероятной шокирующей новостью. На лице её играла радость, она плюхнулась на мой жёсткий диван со смехом удовольствия, по-ребячески расставила широко руки и, смотря блаженно вверх, выдохнула: «Ах! Как я счастлива! Обними же меня, Бажен! Ах, невероятно! И какой ты! Какой ты-ты-ты, слышишь, у меня молодец!»
Влада сообщила, что ей удалось выйти на одного нашего соотечественника, бизнесмена Ясногорского, друга режиссёра Черешкина, с которым она подружилась, когда снялась у него в эпизодической сцене, но это давно, и он, этот Ясногорский, проживает в Вене, там у него успешнейший франчайзинг: «В общем, мы едем в Вену, Баженушка! В Вену! Ах, да, он согласен, чтоб ты написал портрет его, супруги, их детишек, особняка и денди-динмонт-терьера! Ха-ха! А там, в Австрии, ты знаешь, как я буду стараться, я найду ещё заказчиков!»
— Никуда я не еду! — вскочил с дивана я, но, вспомнив про Вазгена, сел обратно, положил голову на кулаки.
— Я тебя не понимаю, — с осуждением произнесла она, встала и пошла к окну, заваленному всякими картонками, забракованными эскизами и бечёвками.
Мне не хотелось раскрывать перед ней карты. Мне не хотелось их раскрывать, кажется, даже перед самим собой, как будто этому чувству нужно повиноваться, но рассматривать его или обдумывать запрещено.
— Ты считаешь, что свои Троесолнца ты можешь написать только в этой конуре, где родилась идея, ведь так? — прошептала она, заглядывая искоса на меня.
Я её на мгновение возненавидел! Как будто она плеснула мне в глаза серной кислотой, и этот тон её ядовитый.
— Нет, я просто не люблю, когда распоряжаются моей жизнью! Художник я, а не ты! — враньё будто защищало то, что нельзя было произносить.
— Ты, Бажен, ты художник, — желчно произнесла она, поставив точку и тем самым заставив меня засомневаться в том, что я без неё хоть сколечко продвинусь.
Три её изящных кожаных чемодана и мой приобретённый с рук в Затоне вещмешок. Прощай, Вазген! Однако я знал, что вернусь к нему и ко всему, что было здесь. Мареев, Суручану, Федя с Люсей провожали нас и, несмотря на радость, немного завидовали. Перед отлётом в Москву мне, конечно, надо было посетить несколько ключевых точек моего города, потому как город никогда не был для меня просто пространством. Он представлялся мне процессом, силой, с которой можно вести диалог: взяв с собой только Марюшу, я навестил Луначарского в 5-м микрорайоне, Скулябинскую богадельню, тот домик, где на крылечке написано мной «Значительное», и подвал Монмартра, в который мы проникли, вручив Аркаше облепиховую настойку.
И там с Мареевым мы снова готовы были выть волкодавами от того, как беспощадно прекрасен этот тираничный ерошевский уголок. Без Мареева я зашёл к одному моему знакомому, старьёвщику, мне очень хотелось попросить его хранить до моего возвращения у себя кольцо, которое он мне подарил. Также навестил напоследок знакомого заключённого, и на следующий день мы (странная дикая парочка: она в лофферах и пиджаке, я в чём попало) отбыли по направлению империи Габсбургов.
Лавандовая Вена. Деньги на кустах. Их шелест заглушал птиц, их ликёр пьянил, а яд тёк по венам, заставляя подскакивать самооценку и самоотравляться. Один заказ за другим, потом следующий — работа сыпалась на меня, как рис на брачующихся. Из маленькой комнатушки на окраине мы перебрались в красивую мансарду с видом на собор Святого Стефана, вместо забегаловок стали есть в ресторанах, куда приезжали порой на лимузинах (по мнению Влады, так легче произвести впечатление на заказчиков, которым назначались встречи в лучших ресторанах города). Доходы делились так: половину я отправлял в Вологду (там велось одно важное для меня судебное дело, призванное вытащить из тюрьмы разнорабочего Снхчяна), остальная половина отдавалась Владе и, как правило, полностью уходила на ту иллюзию, которую ей необходимо было поддерживать для того, чтобы обзавестись новыми заказчиками. Такой вот замкнутый круг.
Обосновавшись вполне хорошо, мы стали совершать вылазки в Андорру и на побережье Коста-Дорадо. И чем больше вокруг нас поджидало удовольствий, тем дальше уплывали Троесолнца. Хорошо запомнилась мне череда испанских вечеров: мы сидели на балкончике с вином, сыром и багетом. Испанские вечера! Их тоже не было! Они мне приснились! Боже, сколько песни! Сколько звука! Как пахнет жареными морепродуктами!
А мы с балкончика, под которым суетится вечерний променад, смотрим на закат над морем. И в этом жизнелюбивом запахе подгорелых мидий, кальмаров, креветок расходится всё ярче оранжевое небесное озеро. Осьминог цветов. Мы чокались, танцевали в темноте или в лучах этих огненных хвостов и щупалец, постоянно занимались любовью, сверяясь с медицинским справочником, не навредит ли такая несдержанность здоровью, и снова занимались любовью, нагревшись днём на наших шезлонгах у воды. Однажды мы вернулись с побережья раньше обычного — заказчик сократил срок исполнения картины. Нас встретила скучная Вена, свиной шницель и сосед, затопивший уборную. Под выяснения отношений на ломаном английском Влады с соседом я пытался завершить заказ (чем дальше уходили от меня Троесолнца, тем тяжелее и тяжелее шла живопись вообще). Передо мной сияли и затухали закаты, но почему-то более руки не могли так же лихо, дерзко, смело их воспроизвести. Ещё неделя этих разборок, ещё неделя стараний… В итоге впервые в жизни я просрочил и ехал к заказчику с тем, чтобы попросить ещё время. По дороге мне позвонила Влада, попросила заехать в магазин и взять два кочана цветной капусты, белое вино и гель для чистки яиц.
— Какой ещё гель для яиц? — заерепенился я.
— Слушай, я видела передачу — тебе тоже надо её показать, — все яйца, прежде чем разбивать, нужно мыть специальным средством. Там инфекция! Посмотри, пожалуйста, я помню, в нашем я что-то подобное видела, ту вош эггс, ну, ты знаешь, пожалуйста, — просила она.
Заказчик был недоволен, дал всего три дня и урезал на десять процентов гонорар, капуста с вином попались сразу, а вот средство для чистки яиц задержало меня на полчаса, так как несколько продавцов и менеджер и пара случайных покупателей пытались понять, чего я хочу. Интерес, видно, всё это вызывало неподдельный, поэтому вскоре в самом центре Вены нашёлся немец, разговаривающий по-русски, с которым мы переговорили по части средства и яиц, и он огласил это на немецком. На удивление, через минуту мне преподнесли какой-то гель, подходящий, как меня уверили, для мытья куриных, перепелиных, гусиных и иных яиц.
Я взбежал по лестнице, открыл дверь.
— Выходи, мучительница! Тебе яичница из мозгов продавцов! Ты бы видела, сколько поднялось возни! Представь, старый немец, такой, знаешь, в берете, как у Мартина Лютера, владеет в совершенстве… — кричал я из прихожей, разуваясь, однако, когда я скинул плащ и открыл шкаф, увидел, что он пуст. Точнее, там висели только одна моя куртка и пиджак.
