Тут же стояла группа парней-борцов: «Чё, ещё забабахаем?», присвист: «Фью-фью, не идёт, а пишет» о стройной молодой блондинке в юбке-карандаш, которая, увидев их, стала перебирать ногами быстрее, цокая металлическими набойками каблуков. «Маша-Маша, — громко и затем потише: — Пять рублей и наша» — это к поджарой бабёнке с выпирающими из узких джинсов валиками бочков и с большими глазами, накрашенными густо-синими тенями. Она оскалилась, совершенно не оскорбившись, и, виляя крохотным мальчишеским задом, скрылась за горевшей красным кебабной, откуда на неё тоже с интересом заглядывались.

Несмотря на горчично-жёлтый, приторный, как жареный пончик, свет фонарей, было темно. Было душно. И смрадно от жирных чебуреков, запах которых смешивался со специфической токсикоманской вонью асфальта, который закатывали с мелкими перебранками неподалёку и от которого валил едкий пар. Район жил. И я в прямом смысле кожей ощущал многовекторную деятельность его обитателей и тех пришлых, которых занесло сюда попутным ветром.

«Наверное, я проглядел какой-то праздник или матч», — решил я, зная, что за мной водится такая невнимательность. Во всех этих многочисленных лицах мне мерещилось — вы не поверите — дитя Влады, выросшее и сбившееся с пути, ожесточённое, но по сути безвольное.

«Задрот… Ха-ха… Кхе-ха», — следом закашливающийся хохот.

Наверное, комментарий обо мне из уст тех самых выросших детей Влады, а именно группы борцов, с выбритыми проборами и с чёрными спортивными сумками. Нахрапистые бычки. Они явно околачивались здесь не просто. К чему-то присматривались, принюхивались, но, скорее, поджидали главного. Читалась в них какая-то недоспелость мозгов, не готовых к точечному насилию. На оскорбление я даже не повёл носом. Подумаешь! Мне даже хотелось согласиться, уверив, что не просто задрот, а лютый-лютый задрот, который возвёл свой задротизм в культ и таким задроченным и сойдёт в могилу. Аминь.

Поэтому, мельком поглядев и оценив их спортивные бутсы, я индифферентно прошёл мимо. Никакого удара по самооценке. Слава бычкам! И жутким их яйцам.

Отвратительнее всего были яйца Вазгена. От них я так и не мог абстрагироваться даже здесь, в этом Затоне и одновременно Хитровке. Ко мне приставал этот душок, треплющий нервы и вызывающий рвотные позывы. «Дитя, крошечка, китёнок в синем океане», — пытался я настроиться, понимая, что нежные слова падают в меня, как в канистру без дна, ни за что не цепляясь и ничем не оживляясь. От нервов в промежности усиливалось тянущее противное напряжение, похожее на мелкий-мелкий внутренний тремор, который не уходил даже при сознательном сжатии и расслаблении мышц. Оставалось спешить к Владе, чтоб механически сказать: «Я буду его отцом», а затем механически стереть яйца из сознания. Клик-клик. Делит.

На манер песни группы «Руки вверх!», пик популярности которой пришёлся на годы моего детского сада и собирания улиток, в голове прилипчиво закрутилось всё то же самое, только про яйца. И моя решительность подогревалась на этой песенке, как яичница. Почему? Потому что она меня так злила и бесила, что я хотел освободиться от всей этой внутренней какофонии и мешанины сознания, сделав поступок. Сделать его, чтоб не утонуть в болоте рефлексий. И минутами становилось всё равно, что это за поступок: обокрасть кебабную, спасти тонущую собаку или принять ребёнка. Лишь бы сбросить накал и расквитаться со всеми сомнениями и дурными песенками, которые налипают на сознание после длительных зацикливаний. С вами было такое?

Чёрная дверь. Третий этаж по лестнице. Дальше налево. Звонок. Пим-ли-пи-ли-пили-пили-пи-ли-п-и-и-и-пи-ли-п-и-и-и. Как Поль Мориа. А для меня «Мортал Комбат». Сердце вызвало лифт и уехало. Через вечность она подошла: «Кто там?» А там никого. «Я», — говорю громко, слушая свой резкий голос и зелёные подъездные стены. И ведь сейчас дверь откроется, она откроется, и с первой же секунды я всё пойму.

Дверь открылась. На пороге она в чёрном шёлковом халате. «Что тебе?» — спросила. «Дай пройду», — сказал и прошёл.

— Значит, так, — начал я, — я буду отцом ребёнка, и точка.

И в уме продолжалось «точка-точка-точка-точка». Больше же всего мне нужны эти жирные точки. Хочу, чтоб всё превратилось в одну лишь чёрную точку. Только одну. Недифференцированная материя. Белоснежный полюс покоя. Если их будет много, то мне конец. Гитлер капут.

Влада осталась стоять и смотреть на меня странно. Во фрустрации. Затем молча, ещё раз запахнув халат, который норовил разъехаться и сильно (доносилось даже на расстоянии) пах виноградным маслом, не приглашая меня, прошла и села на диван. Она посидела ровно, как пахучая статуя, а затем поджала ноги, положила маленькую в узорах подушку себе на живот и накренилась вбок, не обратив внимания на то, что локтем зажала распущенные волосы.

— Почему ты молчишь? — спросил я, присаживаясь к ней и заражаясь её фрустрацией. — Ответь. Не надо вспоминать никаких слов. Не надо, я всё равно так не считаю, — силился говорить я по накатанной версии, которую проигрывал, пока шёл по Затону.

Сейчас эта версия была какой-то чужой, будто неправильно подобранной. Сшитой по корявым лекалам. Но я говорил, несмотря на то, что тоже, как она до этого, хотел сесть прямо, как в давние времена перед фотоаппаратом с птичкой, так сесть на диван и как баран смотреть вперёд, чувствуя такую же ровную голову, смотрящую прямо, справа от себя. Вас снимают. Смотрите сюда и улыбайтесь. Сейчас вылетит птичка. Боже ж, когда закончится этот «ощущенческий» маразм!

— И ты тогда не вспоминай, — ответила вяло она и, повернувшись, взяла мешающие волосы, легла головой на широкую спинку дивана, подпирая рукой голову и беззащитно сжимая у живота подушку.

Я вышел из позы человека-барана перед фотоаппаратом с птичкой и немного оклемался.

— Не знаю, как ты относишься ко мне, но знаю, что это мой долг. Правда долг, — начал с пафосом я, но зачем-то тут же перешёл к небольшой исповедальне. — Я тоже мгновениями сомневался, но сейчас понял, что выбора, собственно, нет. И даже и хорошо, что выбора нет. Я чувствую, понимаешь, что мы не можем поступить иначе. Мы же не звери. Да, может быть, ты скажешь, что я просто треплю языком, что у меня за душой ни хера нет — прости, не сдержался. Что это не мужской зрелый подход. Но это неважно. Всё-всё неважно. Главное, что мы не можем поступить иначе, — на этих словах я, пытающийся убедить её, убедился сам и правда ощутил светлое пасхальное Воскресение, хотя до этого симулировал в каждом жесте. — Даже неважно, будет ли страдать моя самооценка от твоей реакции, сейчас нам главное — сговориться об одном: что человек живёт. И затем последовательно решать все возникающие вопросы. Воспитывать, Влада!

И мне стало радостно. Мозг заработал быстро, чётко. Главное, от чего я себя заклинал, — чтоб не выболтать о том, что я сравнивал искусство с ребёнком. Павлик Морозов. Это перечеркнуло бы всё. И зная, что в минуты сильных эмоций я становлюсь бездумно говорлив и откровенен в противовес будничной замкнутости, которую, видно, если прорывает, то уж тушите свет, мне приходилось себя одёргивать и напоминать. Я что-то ещё доброе говорил, стараясь упредить неверные шаги.

— Мне нужно время, Бажен. Это решение, которое я должна принять сама. Жив человек, не жив… Больно мне просто сейчас. Я же тебе не всё рассказываю, да и тебе было бы неприятно слушать это. Мне больно, — она глянула на меня придавленным взглядом, еле заметно скорчилась, как будто вспомнила что-то нехорошее, и, поменяв положение, проигнорировав моё «боль пройдёт», продолжила говорить: — Ты назвал меня…

— Влада! — повысил голос я. — Не надо, а?

— Нет, я не обижена, я размышляю. Ты назвал, может, сгоряча…

— Да сгоряча я, — попытался её взять за плечи. — Ляпнул.