Едва марокканцы ушли, в дверях появился немец с револьвером в руке: все выходите! Сбор! Живо! Мужчины, женщины, дети — все! Взять одеяла и еду. В Фалампене будет сейчас большой бой. Население эвакуируют. На сборы дается пять минут. Немец отрывисто выкрикивал приказания, подкрепляя их жестами: fünf Minuten… пьять минутен, — и растопыривал пальцы на руке.

Патрули обшаривали дома. Люди выходили семьями. Кентен увидел стариков Моро и помахал им рукой. Его толкнули в спину: Männer hier!^[695] Старика Моро тоже поставили в ряд. Собрали всех, построили колонной — мужчин впереди, женщин и детей сзади. Двое малышей Кентена цеплялись за юбку матери. Рядом с Розой стояла жена Ватбле с детьми, одного она держала на руках. Не так уж долго собрать человеческое стадо — погонщики, рыскавшие верхом на лошадях, знали толк в этом деле. В сером небе вспыхивали желтые молнии, гремели сухие короткие удары и далекие раскаты грома.

Колонна медленно двигалась по дороге к Уаньи. Куда же нас ведут? Подумать только, ведь с малыми детьми погнали! Матери везли малышей в колясочках. Кругом гарцовали верховые, подгоняя гортанными окриками: Schneller! Schneller!^[696] Колонна растянулась по дороге вдоль леса Эпинуа. Надо было обходить воронки от снарядов, ямы, вырытые взрывами бомб. В густой толпе люди не видели, что под ногами, женщины падали. Мужчины шагали впереди плотными рядами, говорили между собой. Что же это делается? Есть какие-нибудь известия? Немцы в Карвене? А где французы? Гроза надвигалась все ближе.

* * *

В тот час, когда в Париже на улице Сен-Доминик собрались на ежедневное свое совещание Рейно, Петэн и Вейган, — генерал Бланшар прибыл в главную ставку английского экспедиционного корпуса, расположившуюся в Уткерке, то есть километрах в тридцати к юго-востоку от Дюнкерка. Здесь генерал Горт ознакомил Бланшара с телеграммой Черчилля, который теперь вменял ему, Горту, в обязанность лишь одно: эвакуировать британскую армию в Англию. Итак, что бы ни случилось, английские войска, занимающие сейчас позиции на Лисе, к востоку от Армантьера, сегодня же вечером оставят позиции, назначенные для них только накануне, и двинутся к берегу для посадки на транспорты. Но ведь армия генерала Приу не может отойти так быстро, возразил Бланшар. Армия Приу измотана и не в состоянии произвести сейчас передвижение, которого потребует уход англичан; кроме того, она уже вошла в соприкосновение с неприятелем, ведет бои, и если англичане уйдут, она будет окружена. Нет, нет, англичане не уйдут. Это невозможно! Англичане уйдут. Предупреждаем вас.

Однако Горт был не менее взволнован, чем генерал Бланшар. Ну, послушайте, какой вам смысл упрямиться и продолжать бои, когда заранее известно, что вы их проиграете? Бельгийской армии больше не существует, мы зажаты в тиски — немецкие дивизии наступают с востока и с запада. Отходите. Вы таким образом сбережете хоть некоторую часть вашей армии, а ведь это лучшие во Франции войска, лучше всех обученные, лучше всех оснащенные и уже имеющие дорого приобретенный опыт… Часть ваших солдат нам удастся переправить в Англию, и они составят потом ядро новой армии, инструкторские кадры ваших нетронутых еще резервов, которые и победят в будущих боях. Спасите то, что еще можно спасти, иначе вы все потеряете. Это безумие!

* * *

Далеко ли до Уаньи? Километра полтора. Колонна добралась до Уаньи. Город горел со всех концов. По улице, огибавшей здание мэрии с восточной стороны, вышли на главную городскую площадь. Широкая, ровная площадь, а по другую сторону мэрии — кривая улица, где в обветшалом сараеобразном доме стиля модерн помещалось звуковое кино «Альказар», и тут же кафе-ресторан «Бельвю» («Бильярд, свадебные обеды, банкеты»). Но на другой стороне площади, против мэрии, — решетчатые ворота усадьбы господ Де-Клерк; за воротами виден белый замок с парком, с домиками сторожей. Владельцам замка, бывшим помещикам, весь край оказался обязан основанием угольных копей. Когда-то во Фландрии, в Артуа, были только луга да нивы. И вдруг этим Де-Клеркам что-то взбрело в голову, они стали рыть землю, нашли каменный уголь, основали первые копи, насыпали первые терриконы. В честь великого события воздвигнут монумент из красного мрамора: «В память основания угольных копей», — он стоит на площади при въезде в замок, не доходя церкви. Колонна жителей Либеркура, пополненная теперь жителями Уаньи, растянувшись полукругом, обогнула и замок, и памятник, и церковь. Звуковое кино «Альказар» превратилось в груду мусора, вход в ресторан «Бельвю» завалило… Все пылало, горела и мэрия. С левой стороны в дыму дотлевали развалины дома, разрезанного пополам снарядом. На площади стояли немцы с пулеметами…

При выходе с площади, по другую сторону церкви, словно в пару с памятником в честь основателей копей, возвышается памятник павшим в войне 1914 года, весь из белого камня, увенчанный галльским петухом, — он стоит на углу улицы, по которой шагают ряды угрюмых людей под конвоем верховых; немцы гонят шахтеров и их семьи в сторону канала — к Батарейному мосту; значит, ведут их в Курьер. И как раз на этом углу площади, около памятника павшим, зеленел за решетчатой оградой маленький участок с чистеньким газоном — нечто вроде церковного садика. Туда согнали человек двенадцать мужчин, обнаженных до пояса, и под надзором немецких солдат они рыли какие-то ямы. По форме этих ям все стало понятно: двенадцать заложников рыли себе могилы. Два человека копали ямы у самого памятника павшим, около мемориальной доски с именами жертв прошлой войны. А вокруг площади пылали дома. Мужчины, шагавшие впереди колонны, женщины и дети молча, без слез смотрели на это зрелище, они как будто окаменели от ужаса. А между тем народ тут был закаленный, привыкший к ежеминутной близости катастрофы; недаром шахтерским женам по ночам чудятся во сне подземные взрывы рудничного газа… Люди шли, ветер гнал на них дым и пепел; рушились горевшие дома. По всему городу рыскали команды немецких солдат с гранатами, с огнеметами и предавали огню и разрушению каждый дом и каждую комнату в доме. — Господи боже! — простонала старушка Моро. — Что же в Курьере сейчас творится! — и ухватилась за плечо Розы Гийо. — А дети-то… — Гроза, надвигаясь, грохотала.

Уже приближались к мосту, проходили мимо последних домов. Справа были развалины, хаос обломков, длинный, еще уцелевший забор… Слева, между двух пожарищ, виднелась вилла «Флорали». Оттуда по всей улице разносился такой дикий, такой жуткий вой, что, несомненно, человек не мог бы так кричать. Но какой же это зверь воет так страшно? Ужас пересилил страх за свою собственную жизнь. Мужчины безотчетно бросились к вилле, взбежали по ступенькам крыльца. Стоявшие на часах эсэсовцы, выставив штыки, отогнали смельчаков. Но люди увидели, они не могли не видеть.

Там сидел привязанный к креслу человек. Молодой и сильный человек с непокрытой белокурой головой. Английский офицер. Эсэсовцы держали его тут с утра и издевались над ним; их офицер ударил этого связанного человека хлыстом по лицу, — на щеке и на лбу у него сразу вспухла кровавая полоса. Потом этого живого человека облили бензином, как обливали трупы во дворе замка Де-Клерк, — облили бензином пленного и всю комнату вокруг него и подожгли. Плеснули на человека бензином, как выливают на пьяного ведро воды. А когда бензин вспыхнул, раздался тот крик, который услышали в колонне. Долгий, бесконечный вопль. Утробный вой заживо сжигаемого человека. Кричал уже не человек, а его горящее тело. Молодое, еще живое, мускулистое тело спортсмена, который совсем недавно так хорошо играл в поло на матче в Солсбери… и тогда им любовались девушки, завидуя той, которую он, может быть, подарит улыбкой… Теперь его сжигали живым, паленое мясо шипело на огне, как омлет с ромом, а мимо дома проходила толпа пленных, уже знавшая, чтó значит этот непрерывный нечеловеческий крик, чудовищный, как само это преступление; и каждый шел, повернув голову влево, к двери, как люди проходят перед трибуной в демонстрации или перед воздвигнутым памятником… Дети смотрели, широко раскрыв глаза, — они ведь никогда не видели горящего человека. Немцы наградили их неизгладимыми воспоминаниями.