За последнее время Висконти сам не свой — какой-то нервный, взвинченный, язвительный. Характер его суждений внешне как будто не изменился, но при теперешних обстоятельствах его изречения уже не казались милыми парадоксами, пленяющими своим дерзким цинизмом. — Измена! Измена! Скажите пожалуйста… По мнению Рейно, король, который отказывается отдать свой народ на истребление, изменник? А кому же он изменяет, позвольте спросить? Англичанам? Как будто нам не известно, что англичане уже грузятся на суда и удирают! Сейчас нам остается только одно: порвать с англичанами, раз они возвращаются к себе на остров, и поступить так же, как король Леопольд. Да уж, извините, а кричать об измене — это с нашей стороны довольно неосторожно… Кто знает, как нам самим-то придется поступить через неделю!
— Что ты хочешь сказать, Ромэн?
— Доминик, послушай… Если бы завтра какой-нибудь человек, безупречный патриот… ну, например, Вейган или маршал Петэн… сказал тебе: «Надо послать к врагу парламентеров… Об условиях договоримся потом, а сейчас нужно остановить кровопролитие, спасти то, что еще можно спасти: Париж, военный флот, остатки нашей армии, уцелевшие после разгрома во Фландрии…» Что бы ты ответил?
— Боже мой! — горестно воскликнул Мало. — Неужели мы до этого дошли?
Висконти пожал плечами. Бедняга Доминик, право, целиком в прошлом. Не может понять, что все рождается в муках: Франции нужно кесарево сечение, вот ей и произведут эту операцию. Разумеется, сначала надо хорошенько пройтись метлой, выкинуть всех этих рейно, всех этих даладье… И Ромэн Висконти мысленно уже подыскивал новых правителей, которые их сменят. Постараться самому попасть в число счастливцев. А почему бы нет? Кто может сомневаться, что тот, кто первым понял… Деа, конечно, вылезет наверх, но нужны и другие энергичные люди, вроде Делонкля, Тенайля, Жакюбье… Официальные политические деятели — это очень мило, но надо же им на кого-нибудь опереться, а поскольку радикал-социалистам все же придется дать по шее…
Предоставив Доминику Мало беседовать с Матильдой, Висконти отправился на бульвар Инвалидов к маршалу Петэну. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. На этот раз для визита имелся предлог политического характера. Вчера в парламентской комиссии по иностранным делам шли весьма странные разговоры. Правительство, кажется, подумывает послать Пьера Кота в Москву… Ну уж нет, извините! Надо сказать маршалу, что такой шаг поверг бы всю страну в изумление. Опять вылазка Народного фронта! Да еще в самый разгар войны. Если теперешние правители настолько глупы, что в международной политике хотят делать ставку на советскую карту… ладно, пусть делают… Но подумали они о том, что означает уже одно это имя — Пьер Кот?.. Почему же, в таком случае, не Торез?
Да, Висконти совсем утратил душевное равновесие, он сам это чувствовал. А как же не волноваться? думал он. Ведут войну на наших нервах. То говорят: нынче вечером немцы войдут в Париж… а на следующее утро заявляют, что все обстоит хорошо, а потом, не угодно ли, — немцы уже в Аррасе!.. И тут еще бельгийский король оказался изменником… Совсем замучили, как в августе прошлого года… Тогда ведь некоторые просто почувствовали облегчение от того, что мы вступили в войну и даже приветствовали ее… Но теперь нам нужен мир… И раз это так, пусть заключают мир немедленно… Висконти очень хотелось попасть в число миротворцев, которые положат конец бойне. Как Франция будет признательна тем, кто прекратит этот кошмар! А разве я с первого же дня не видел, чем все это кончится?
Из кабинета Петэна вышел Монзи; Висконти подумал: сейчас моя очередь, и вдруг — такая досада! — явились генерал Вейган и адмирал Дарлан в сопровождении какого-то капитана первого ранга. Ромэн Висконти остался с носом: теперь уж маршал не успеет принять его до совещания, ежедневно происходившего в военном министерстве…
Висконти опрометью сбежал по лестнице и догнал Монзи у подъезда. Ведь Мистлер вчера говорил ему, что «Монзи, вероятно, замешан в этой темной истории». Может быть, удастся вытянуть из него кое-какие сведения. Если правительство намеревается обратиться к Москве в целях продолжения войны — это одно, а если ищут ее посредничества для заключения мира — это совсем другое дело. Посредничество тут, конечно, вовсе и не нужно, — но мало ли что может взбрести в голову нашему Рейно… Мир — это при всех условиях мир. Однако Пьера Кота ни в коем случае не следует посылать…
Но в то утро оказалось просто невозможно что-нибудь выведать у Монзи: его занимали только известия из Италии, надежда на то, что обращение Даладье к святейшему престолу поможет избегнуть разрыва. Переговоры с Россией? Да тут фактически еще ничего не сделано… А беседовал ли об этом господин Монзи с маршалом? Министр путей сообщения бросил:
— Маршал убежден, что война проиграна, но проявляет изумительное, чисто философское спокойствие… Извините, Висконти, спешу, у меня прием в министерстве…
Ромэн Висконти постоял на тротуаре, глядя вслед умчавшемуся автомобилю. У него было ужасное чувство:
в решающий момент его выбросили из игры, он сидит между двух стульев… Всем, видите ли, некогда побеседовать с ним, а события идут гигантскими шагами. Как же быть? За кого ухватиться? Может быть, Пьер Лаваль?..
Капитан первого ранга Офан только что вернулся из Англии. С согласия главнокомандующего, он был послан туда Дарланом с поручением выяснить планы наших союзников в отношении морских операций. Из своей поездки он вынес убеждение, что англичане готовятся бросить Францию. Теперь его привели к Петэну для того, чтобы он повторил в присутствии маршала все, что ему удалось узнать. Таким образом, на предстоящем заседании в военном министерстве Петэн будет, пожалуй, лучше информирован, чем сам военный министр, морской министр и министр иностранных дел. Бельгийская армия капитулировала, но англичане просто-напросто дезертируют.
На вопрос, заданный Дарлану, есть ли возможность эвакуировать наши войска через Дюнкерк, адмирал французского флота дал категорический ответ: вывезти наши военные силы на кораблях через Дюнкерк невозможно!
* * *
Утром около десяти часов к Кентену Гийо прибежала сестра. Когда в Либеркуре сгорел гудронный завод, поселок опустел, но потом жители мало-помалу вернулись. Зятю Кентена, работавшему на шахте № 3, удалось привезти жену и детей из Вэнгля, где они укрылись. Вместе с ними вернулись и старики Моро, родители Элизы Декер. Вбежав в дом, сестра Кентена, задыхаясь, крикнула: — Немцы!.. Одного сейчас видела около поселка!.. — Соседка Кентенов, жена Элуа Ватбле, сказала: — Как же быть с марокканцами? — Кентен пошел с сестрой в Либеркур. Все как будто в порядке, на улицах никаких немцев нет. Орудия смолкли. Добрая половина Либеркура лежала в развалинах — все разрушено, выжжено, особенно вокруг гудронного завода. Сестра жила на опушке рощи, в поселке, вытянувшемся вдоль дороги на Уаньи. Кентен зашел в дом поздороваться с зятем и малышом-племянником, а когда двинулся в обратный путь, услышал вдруг выстрелы и натолкнулся на три трупа: уткнувшись лицом в землю, лежали ничком три французских солдата. В нескольких шагах двое верзил в касках и серо-зеленой форме разбивали о булыжники мощеного двора приклады винтовок, снятых с убитых. Оба были поглощены своим делом. Кентен притаился в развалинах, а потом кружным путем вернулся домой.
Дома у него спрятаны были в подвале двое марокканцев, а еще один укрывался у соседки, жены Ватбле. В Уаньи и на канале марокканцы вели бой до полного истощения сил и боеприпасов. Немногие уцелевшие отстреливались всю ночь, а перед рассветом выбрались из окружения. Шахтеры накормили их, спрятали. Марокканцы не умели говорить по-французски, но взгляды их были красноречивее всяких слов. Начальство дало им приказ пробираться к Лиллю, и они все твердили: — Лилль? — Им трижды объяснили, какой дорогой идти. А теперь уж им нельзя было оставаться здесь ни минуты: скорее, скорее проводить их в Фалампенский лес, за Энкуром…
