Алэна разжалобила неказистая собачонка. Маленькая, белая, с черными подпалинами и поджатым хвостом. Она забралась на сиденье к Манаку, так, кажется, и видишь ее испуганные глаза… Пора было трогаться. Бретонец хотел прогнать собаку. По автоколонне уже передавалась команда. С Ваврской дороги вынырнул мотоциклист, он привез доктора Сорбена… — Не гони пёсика, Манак, — сказал Морльер, — смотри, какой ласковый… и очень уж жалкий…. — Манак проворчал, что еще заругают… Машина уже тронулась.

Дорогой Алэн ощутил на своей руке прикосновение шершавого мокрого языка… пёсик, чуть дыша, весь дрожал мелкой дрожью.

— Какую ты ему кличку дашь? — спросил Манак.

Алэн задумался. — Как называется здешнее местечко? Можно назвать его по имени вон того городка, над которым разыгрались в небе ракеты… Жамблу!

— Жан Блу? — переспросил Манак. — Для собаки слишком человеческое имя… Ладно, Жамблу, так Жамблу!

Они медленно пересекали стратегическую дорогу. Пожалуй, лучше бы не задерживаться. А вдруг те броневики действительно были немецкие? Блаз подсмеивался над Партюрье. Он вылез из машины, потому что им преградила дорогу автоколонна; теперь машины подтягивались, собираясь двинуться в путь. Партюрье высунул голову из машины главврача… Сегодня вечером он был у главврача за героя и поэтому тот взял его с собой в легковую машину… Блаз подошел и весело сказал:

— Ну, как могли это быть немцы? Посмотрите, вон там, за дорогой, французские войска!

Хоть они их раньше и не заметили, французские войска действительно были там. За дорогой, вдоль насыпи, залегли окопавшиеся стрелки. Это была Североафриканская пехотная дивизия генерала Дама^[586]. Во всяком случае, ее передовые посты… Алжирские стрелки, скорчившиеся в своих ямках; в темноте поблескивают глаза и сталь штыков. Людская завеса, а позади пустые поля, темнота…

— Н-да, — заметил Фенестр, — и это называется линией обороны на Диле!..

К врачам подошел лейтенант. Попросил закурить. Разговорились. Да, они стоят здесь с утра… Нет, это не оборонительная линия. Оборонительная линия отнесена назад. Здесь шоссе отклоняется от Диля, река протекает западнее… Оборонительная линия отнесена по ту сторону железной дороги… вглубь…

Алжирские стрелки смотрят на проезжающую автоколонну. Что они при этом думают, неизвестно. Это отборные войска, которые, по расчетам штаба главнокомандующего, должны принять на себя удар немецких танковых частей. Несколько южнее стоит пехота, а в Эрнаже — марокканцы генерала Мелье. Закурив, лейтенант опять залез в свой окоп. Капитан встретил его вопросом: — Что же, значит, кавалеристы навострили лыжи?

— Пока это только санчасть кавалерийского корпуса, капитан, медперсонал…

— Начинается с санчастей, а затем…

Значит, скоро именно они очутятся на переднем крае. Артиллерия позади них на месте, но впереди возвышенное плато. Да и вообще противотанковые заграждения… скажите, лейтенант, вы в них верите? Сегодня днем лейтенант был в штабе дивизии, когда туда прибыл офицер связи от Гревиля. Он давал всякие советы и объяснял, как ведется современная война: раньше идут самолеты, а уж за ними танки… Офицер был настроен довольно мрачно… Генерал сказал ему: — Вот увидите, мы преградим им дорогу!

Капитан фыркнул: преградим дорогу? Позвольте спросить чем — собственной грудью? Знаете, лейтенант, нас послали сюда на убой. Главная ставка не будет плакать, если погибнут какие-то там черномазые… и их командиры!

Лейтенант кашлянул и толкнул капитана локтем. Рядом с ними лежал лейтенант Мухамед бен Мухамед Моктар, и подобные выражения не могут ему понравиться…

* * *

В такие ночи, как сегодняшняя, чувство времени утрачивается и вместе с тем как-то обостряется. Если бы Раулю сказали, что уже четыре часа утра, он бы не удивился. А ведь до четырех еще далеко. Сколько сейчас может быть? Час ночи — самое большее. Но никогда, никогда еще мозг Рауля не работал с такой быстротой, никогда еще не приходило ему в голову одновременно столько мыслей, никогда еще он не осознавал все с такой четкостью… Да, только я начал набираться ума, и тут-то меня и пристрелят. Нет, нельзя, чтоб меня пристрелили. Все зависит от воли к жизни. У меня над немцами есть преимущество: они не знают, что я здесь, и я первый увижу, как они будут подходить…

Спешить ему некуда, он может подумать о Мондине, о Полетте, ради них он хочет, он должен уцелеть. Но и в плен к гитлеровцам попасться нельзя. Что будет с ним, с Раулем, если он попадет к немцам в лапы? О том, что он сражался против них в Испании, они не догадаются, что он коммунист — они не знают. Но ведь прошлая война продолжалась четыре года. Как проживут без него Полетта и Мондине целых четыре года? И каких четыре года! Полных суровой борьбы: ведь Полетту могут арестовать в любой момент. Нельзя же, чтоб она боролась одна, а он, Рауль, сидел в плену. А что если рискнуть и любой ценой пробиться к своим… тут либо проскочишь, либо конец. Тогда Полетта будет солдатской вдовой, а о Мондине позаботится государство. Чуднó! Все-таки лучше пойти на риск. Четыре года — срок большой, сколько всего произойдет за четыре года! А он будет сидеть в гитлеровском плену и изводиться… Нет, спасибо! И партии и Полетте одинаково нужно, чтобы он, Рауль, был свободен. Завтра же. Правда, из плена можно убежать. Но если бежать, так уж лучше сейчас. То есть — попробовать убежать. Потому что неизвестно, убежишь ли, но, во всяком случае, при наличии двух пистолетов дорого продашь свою жизнь. Больше трех я не убью… Если бы каждый француз убил трех немцев…

Как все-таки звереет человек!

Не для того я родился, чтоб убивать. Но и не для того, чтобы быть убитым.

А что если опередить немцев? Если самому пойти в деревню, накрыть их за пьянкой и выстрелить в дверь? Нескольких, конечно, уложишь. Можно пробраться тайком, место знакомое… Через кусты сирени. Предположим, это удастся. Сколько их там? Они никак не подумают, что имеют дело с одним человеком. Он воспользуется суматохой и добежит до холма. Человеку одному уйти не так уж трудно… Да, а машина? Значит, надо оставить машину. Немцы ее захватят, будут ею пользоваться… Горючее на исходе. Можно еще поднажать, сделать несколько километров… знать бы, как далеко до наших частей… Нет, до них не доехать… Конечно, лучше пожертвовать машиной, чем человеком. Но зачем жертвовать? Если можно спасти и человека и машину… Ах, если бы не этот проклятый бензин!

Из деревни еще доносилось пьяное пение. До нее было рукой подать. Неужели немцы перепились? Видно, чувствуют себя победителями, хозяевами покоренной страны. И вдруг Раулю стало ясно как день, что надо делать: просочившиеся немецкие мотоколонны… да ведь это только вклинились отдельные части, разведка… страна не в их руках. Надо дать им пройти. А затем за ними вслед, и хлоп! — нажать с обеих сторон и отрезать, а потом уничтожить… Тем временем подтянутся их основные силы, считая, что путь свободен, и встретят отпор…

Да, но пока что отрезан-то я. Все, что я могу сделать, — это нанести им урон. Дешево я свою жизнь не продам.

Как проживет Полетта солдатской вдовой? Ну, в ней я уверен. Она женщина сильная. Ее несчастье не сломит. Когда есть ребенок, нельзя унывать. Значит… Потом, ей поручена работа. Поручена партией. Да что это я, право, уже вообразил ее вдовой, а может быть, в данную минуту большая опасность угрожает не мне, а ей, как знать?.. Он сжал кулаки… Пусть только посмеют тронуть Полетту! Рауль представил ее себе, как живую, какой она была, когда приезжала к нему в часть, на рождество, в самые морозы; Декер тогда еще сторожил их. Если мы оба погибнем, старики, чего доброго, сделают из Мондине крестьянина. Очень бы не хотелось. Странно — почему? Ну, конечно, я предпочел бы, чтоб он работал на заводе, вступил в Коммунистический союз молодежи… Сейчас и деревенские тоже идут в партию. Родители Полетты сочтут своим долгом воспитать из него коммуниста, такого же, как мы. Может быть, это и неплохо, чтобы из Мондине вышел крестьянин-коммунист…