Для Жоржа этот вопрос не новость, и ему известно мнение Гамелена. Вот удобный случай посоветоваться с ним, заведомо зная, что разногласий не будет. Итак, решено вежливо запросить главнокомандующего. Гамелен как раз собирался сам наведаться в Ла-Ферте за новостями, но побоялся, что его появление в отсутствие Жоржа, который, как он знал, поехал к королю Леопольду, вызовет пересуды. Впрочем, его самого только что посетили представители верховного командования Бельгии и Голландии. В Голландии все обстоит как нельзя лучше, там появились пока что только немецкие парашютисты…

Итак, армия Хюнцигера будет отобрана у Бийотта и подчинена непосредственно Жоржу. Жорж видит в этом одно преимущество: у армии на линии Мажино, которой командует Претла, соседней с Хюнцигером, — крупные и притом бесполезные резервы, которыми можно укрепить Хюнцигера. Теперь уж Претла вряд ли откажет в этом Жоржу. Это давний спор между Жоржем и Претла. Жорж не любит Претла, который держится за свои дивизии. Перед самым началом немецкого наступления Жорж просил Гамелена убрать Претла… Ну, а теперь этому старому масону ничего не останется как подчиниться! Штабам придется внести поправки в прежние схемы или начертить новые, где бы линии всех армий сходились к Жоржу или через Бийотта к тому же Жоржу. Утром обе последние резервные мотодивизии, которыми располагал Жорж, были посланы к Антверпену для прикрытия тылов генерала Жиро, а танковая дивизия двинулась в тылы к Хюнцигеру, меж тем как две других дивизии бросили — по крайней мере, на бумаге — к западу от Намюра подкрепить позиции на Диле. Вслед за этим, в четыре часа пополудни Жиро отвел в тыл 1-ю легкую мотодивизию, которая находилась в двадцати километрах дальше Бреды… Дело в том, что Бийотт, едва вступив в новую должность, предписал Жиро сосредоточить все свои боевые силы на линии Антверпен–Намюр. Это означало, что в дальнейшем придется оставить позиции у Бреды и, во исполнение пресловутого плана Диль, создать фронт Антверпен–Диль–Намюр. Так как войска будут сосредоточены под прикрытием всех бельгийских войск и английской экспедиционной армии между Антверпеном и Намюром, то тем самым генерал Бийотт осуществит идею, которую он накануне вечером отстаивал против генералов Бланшара и Приу. Все мероприятия Бийотта в эти дни будут направлены к тому, чтобы, невзирая на события, неукоснительно осуществлять план в том виде, в каком он был утвержден раз и навсегда.

В то самое время как Жиро было предписано перестроить все свое боевое расположение, один из бельгийских генералов поругался с французским генералом Ла Лоранси, который пытался включить в состав своей дивизии разрозненные части бельгийской армии, очутившиеся в его полосе. Бельгийский генерал заявил, что конституция его страны запрещает бельгийцам служить под начальством иностранных офицеров. Генерал несколько отстал от жизни. Час назад его король принял другое решение, но нельзя же за час повсюду разослать срочные приказы, хотя от Касто до Итра не больше тридцати километров.

В шесть часов вечера решения, принятые в замке Касто, дошли до английской армии, потому что Ла Лоранси для согласования действий встретился с генералом Баркером^[570]. Но вернувшись на свой КП, Ла Лоранси узнал, что командование намерено отобрать у него все механизированные подразделения корпусных разведотрядов и придать их легкой мотодивизии, соседней с кавалерийским корпусом. Он обратился с протестом к генералу Бланшару — ведь это значит развалить весь его корпус. Пусть генералов переставляют с места на место. Но разведывательные отряды — нет уж, извините! Конечно, легкая мотодивизия потеряла довольно много танков, но за утро неприятель продвинулся очень незначительно, и как в Тирлемоне, так и на Меэни и на Маасе в районе Юи, мы держимся, да-с, держимся крепко!

Покинув замок Касто, генералы Жорж и Бийотт вместе с Даладье вернулись в Валансьен по шоссе. Зрелище совершенно неописуемое! Ввиду приказа резервным войскам делать двойные переходы, колонны передвигаются среди бела дня совершенно открыто — тут и танки, и орудия, и всякого рода службы и конные обозы… Вместе с толпами беженцев это создает пробки, заторы. Министр национальной обороны, подняв плечи, нахохлившись, с изумлением и тревогой созерцает эту картину. На одном из перекрестков, где войска с пением «Марсельезы» шагали вперемежку с бельгийскими беженцами, он не выдержал и вылез из машины: кто тут командует? Ему отыскали какого-то полковника. Даладье разнес полковника. Тот только посмотрел на министра. Да, конечно, в небе ни единого самолета… ну, показываются кое-когда наши летчики… В Валансьене Даладье, в присутствии Жоржа и Бийотта, учинил по этому поводу допрос командующему 1-й армией. Хладнокровие генерала Бланшара, его улыбка успокоили министра.

* * *

Между тем левый фланг Хюнцигера все-таки отступил. Это факт, а не выдумка — недаром передовые отряды 9-й армии целый день тщетно пытались восстановить с ним связь. И полковнику Марку с его спаги не удалось перейти Вринь, где утреннее затишье было нарушено неприятельской авиацией. Здесь Пьер Дебре получил боевое крещение, только крестили огнем с неба. Не такой рисовал он себе войну: спешившиеся кавалеристы мелкими группами залегли в кустах по берегу речки, перебегали от дерева к дереву по полю, безлюдной деревенькой, а над ними кружили вражеские самолеты, без перерыва сбрасывали бомбы, пикировали, строчили из пулеметов… Однако впереди никого не было видно…

Когда уже смеркалось, пришел приказ об отступлении. Спаги получили предписание оставить позиции на Врини, но они начали отход только к полуночи, ведя арьергардные бои с целью задержать противника. Первые отряды ночью отошли на Шарлевиль по шоссе, параллельному долине Мааса, откуда еще виднелись заводские корпуса на том берегу; при каждом разрыве снаряда в стороне Седана из мрака выступали очертания заводских зданий, железнодорожных депо, мачт электропередачи. Когда не надо было стрелять по налетавшим самолетам, солдаты покорно шагали мимо холмов, где то и дело попадались разработки желтого камня, из которого в здешних местах строят дома, мимо этих желтых домиков с красными кирпичными наличниками и зелеными ставнями — даже в глазах рябит от такой пестроты. Из отдельных домишек вырастают поселки, переходящие в пригороды, а кое-где на склонах холма среди зелени садов виднеются довольно безвкусные дачки, остатки великолепия XIX века… Мотоцикл лейтенанта Дебре, фыркая, обгоняет колонну. Учитель Устрик, прищурившись, смотрит со своего коня, как эта проворная мошка исчезает и темноте… Вот те на! Мы во второй раз переходим Маас, и теперь уж шансов на возвращение нет, мосты за нами взорваны. Сперва предполагалось послать спаги на усиление мезьерских предмостных укреплений, но новый приказ, полученный незадолго до полуночи, отправил их на южный берег Мааса. Пуа-Террон? Это где такое? Нас посылают в резерв 102-й крепостной дивизии, которая растянулась на сорок километров…

Все это происходило под непрестанными налетами вражеской авиации. Не останавливаясь, спаги стреляли из винтовок по преследующим их на бреющем полете машинам, и этими беспрерывными залпами кое-как удавалось отпугнуть неприятеля. Тем не менее немецкие самолеты весьма затрудняли связь между 2-й и 9-й армиями, даже за передним краем. Когда лейтенант Пьер Дебре около девяти вечера вернулся в Синьи-л’Аббе, — штаба 41-го корпуса как не бывало. Дело в том, что от бомбардировки пострадал КП генерала Либò и генерал поспешил уехать. Ну, не так уж далеко — всего на семнадцать километров к северо-западу, в Рюминьи. Дебре нашел генерала, весьма озабоченного, в замке с островерхими башенками у восточной заставы города. Либò рассчитывал при помощи спаги восстановить впереди основных сил связь с фронтом на Семуа. Дело в том, что на Маасе не все еще части заняли свои позиции; это осуществляется весьма медленно, да и резервы пока не прибыли на место: обещанная вчера для подкрепления позиции Мезьер–Шарлевиль 53-я дивизия лишь сегодня вечером тронется в путь. И хотя командир этой дивизии уже в Валоне, юго-западнее Вандресса, ее соединения только еще выходят из Сиссона.