— Не повезло… Я хотел тебе сказать…
— Ну, говори, только поскорей…
Вот тоже придумал! Разве это скажешь в двух словах… Тут без дипломатии не обойтись. Даже при их отношениях. Лебек посмотрел на часы. Господи, в банк пора! — Знаешь, и лучше зайду попозже… в половине первого, в час… у тебя никого не будет?
— Да-a… думаю, если только моя… гостья не застрянет…
— А сказать ей нельзя?
— Понимаешь, на этот раз дело серьезное: замужняя женщина…
— А ей не надо домой, чтоб он не волновался?
— Кто?
— Муж.
— Дурак, он на фронте. Его отправку мы и празднуем…
Лебек был шокирован. Все же, приходить или нет в половине первого? Ладно, заметано, приходи около часу… как-нибудь сплавлю ее…
* * *
Все утро Гриво вертелся около Лебека. Два-три раза он подходил с явным намерением что-то сказать; но все время тут кто-нибудь был: то клиентка, то кассир, и было ясно, как день, что они ему мешают. Гриво поправлял пенсне на своем мясистом бурбонском носу, сдвигал густые брови над вырезанными стеклами пенсне, рассеянно почесывал пальцем щеку, быстрыми, частыми движениями, словно старый кот лапой… Лебек немного нервничал, так как видел, что в банк вошел Шарпантье. Что ему надо, этому Гриво? Но успел Лебек положить к себе в ящик бумаги, принесенные Шарпантье, а Гриво уже тут как тут, стоит за спиной. Видел ли Гриво, как он сунул в ящик вместе с банкнотами записку, переданную Шарпантье, понял ли…
— Послушайте, Лебек… вы получили вот это? Я нашел у себя на столе…
Он протянул ему узкую длинную полоску бумаги, на которой печатными прописными буквами значилось: Морис Торез не дезертировал, он на боевом посту во главе своей партии… Франсуа покраснел. Он чувствовал, что подозрение падает на него: не он положил бумажку на стол к Гриво, но мог бы положить и он. А значит…
— Интересно… — сказал он.
Гриво сунул бумажную ленточку в жилетный карман. — И другие тоже нашли это у себя на столе… а вы нет? — Чорт знает, неприятно как он допытывается! Не отвертишься, придется сказать правду. — Нет… нет… — что-то в голосе нехватает уверенности. Ну, конечно, это подозрительно, остальные получили, а он нет… Кто бы это мог сделать? Гриво сказал вполголоса: — Странно… почему ко мне на стол положили… а к вам нет…
— Мне самому странно… а еще к кому положили?
В сущности ко всем, или почти ко всем. Кроме Лебека. Гриво раздумывал вслух: — Почему ко всем, кроме вас? Видно, этот человек знает, что вы… ну, да, конечно… он решил, что вам незачем… Он, вероятно, осведомлен…
До чего же Лебеку неприятны такие разговоры! Но кто это может быть? Уборщик? Да, верно, уборщик. Но откуда уборщик может знать, что он, Лебек… Откуда?
— Они всюду это пишут, — шепчет Гриво. — Вчера написали мелом на дверях аптеки… а потом, как мне рассказывали — муж моей прислуги работает у Виснера, — так там каждый день на табеле то же самое… и ни разу не поймали того, кто пишет… сотрут, а он опять напишет…
Почему Гриво думает, что пишет все время один и тот же? Во всяком случае вполне возможно, что эта фраза — как бы выраженная вслух мысль всех рабочих завода. Откуда людям, вроде Гриво, знать, что такое рабочий класс, что такое партия. Так или иначе, но Лебек все утро нервничал, он был уверен, что сослуживец подозревает его, и поэтому решил предупредить события. В его распоряжении час до визита к Жан-Блэзу, вот он и пригласит Гриво выпить стаканчик… И он пригласил Гриво выпить стаканчик. Тот как-то странно на него посмотрел. Верно, догадывается, что означает это необычное приглашение. Он подумал и согласился. Ужасно, как долго тянется утро. Не следовало мне его приглашать. Да, но если бы я его не пригласил… Ох, как скверно, скверно, скверно…
— Извините, что вы сказали, сударыня?
— Я насчет пенсии… есть у вас бланк?..
Положим, я не пригласил бы Гриво, а он пойдет и разболтает другим… а если я выкажу ему доверие… он неплохой человек… и куда это задевалась та монакская марка, что я отложил для него? Мне казалось, я сунул ее в бумажник, в отдельный кармашек, вот сюда. Ах ты чорт!
Они пошли в кафе «Версаль» (Гриво живет в конце улицы Ренн). Война, не война, а в укромном уголке большого, довольно безлюдного кафе влюбленная парочка позабыла обо всем на свете. Завсегдатаи читают газеты, играют в карты. Смутное беспокойство Франсуа передалось и Гриво; он, видимо, чувствовал себя неловко. То и дело притрагивался к жилетному карману, к тому, где у него лежал сложенный кусочек бумаги, и говорил общими фразами о самых общих предметах, а в рюмках переливалась темнокрасная и желтоватая жидкость. И Франсуа невольно пришла на ум аптека, та аптека напротив, где ночью кто-то написал такую многозначащую фразу, ничего не значащую для Гриво, чьи беспокойные пальцы все время ощупывают жилетный карман, но так много значащую для будущего.
Так вот он, Гриво, считает нужным сказать своему сослуживцу, что в общем, в общем, теперешние преследования… ну, словом, он расценивает… как преследования. Сколько депутатов арестовано — тридцать шесть, сорок? И это еще те, о ком знаешь. Но если даже говорить только о депутатах… нельзя же все оправдывать войной… какой же тогда толк от того, что у нас республика? Его, Лебека, он ни о чем не спрашивает, заметьте, — ни о чем. Но никогда еще преследования не могли вынудить людей отказаться от своих убеждений. Разве что трусов. Самое отвратительное, что трусов-то и превозносят в газетах. Под тем предлогом, что сейчас война. Да, война трусов. Понимаете, молодой человек… И вдруг стало видно, что господин Гриво человек пожилой, с опытом войны четырнадцатого года. Франсуа никогда не думал о прошлом господина Гриво, не думал даже, что у него есть прошлое… у господина Гриво свои взгляды на то, как было создано Священное единение в четырнадцатом году. У него с того времени ненависть к Лаведану, генералу Шерфису, к Жану Экару — тогдашним социалистам… Он не может не уважать людей, которые сегодня, перед лицом капитана де Муассака, подтверждают свои вчерашние убеждения. Это не значит, что он считает их взгляды в основе, в самой своей основе, правильными, но все же… — Я не люблю трусов, — сказал он и глотнул мутную жидкость, налитую в рюмку.
Франсуа спросил: — Как вы считаете, кто из наших сослуживцев подкладывает эти самые?..
— А не все ли мне равно? — резко оборвал Гриво. — Даже если это не вы… не качайте головой, я вам верю!.. Даже, если это не вы, так или иначе в банке вам это все равно первому повредит. Еще бы! Ваше имя стояло в избирательном списке на последних муниципальных выборах, вы думаете это прошло незамеченным? Да? Франсуа Лебек, банковский служащий… Директор несомненно видел эти списки на щитах для объявлений, даже на соседнем с банком доме. Знаете, лучше уж я вам прямо скажу: на той неделе был разговор… у директора… дверь была открыта, и я услышал…
— С кем? С господином Сомезом?
Господин Сомез — профсоюзный делегат. Господину Гриво неприятно признаваться, что с Сомезом… но что поделаешь, раз действительно с Сомезом… Да, с Сомезом. Скверная история. Но в конце концов лучше знать. Куда он денется, если выгонят со службы? Мартина, дети, мамаша…
— У них нет оснований меня увольнять… сослуживцы…
Бедняга Лебек! Господин Гриво пожимает плечами, протирает пенсне. Сослуживцы… И вы на них надеетесь! Трусы, все трусы!
Лебек почти не слушает. Он слышит только, как клокочет в нем гнев. И к гневу примешивается подозрение. Справедливо или нет, а надо считаться с тем, что Гриво, может быть, говорит с ним как честный человек, а может быть, — как провокатор. Итак, значит, сослуживцы… то есть те, которых, как и его, считают чинушами, те, которых он готов защищать от всяческих нападок, даже от собственной инстинктивной неприязни, те, о которых он не позволяет себе судить по их физиономиям, по их чудачествам, по их мелким мыслишкам, не подымающимся над уровнем уготованного им существования… сослуживцы… Так… и честен ли Гриво или нет — это уже мелочь. Конечно, мелочь, имеющая известное значение. Но все же мелочь.
