Папа Доминика, будучи двоюродным братом Энди Марстоу, считался одним из семьи, поэтому он был обязан уговорить одного из доступных офицеров поддержки общины не пускать журналистов.

На поле было пара сотен человек, когда мы перелезли через самодельный перелаз. Я посмотрел на толпу, на складные столы, покрытые мисками, подносами и фольгой, на ряды бутылок, на детей, бегающих между ног взрослых, и, о да, на бабушек — мама Доминика плюс полдюжины её приятельниц, устроившихся на паре садовых кресел, которые были привезены бог знает откуда.

— Это странно знакомо, — сказал я, потому что вы могли бы поместить мою маму прямо в центр, и она чувствовала бы себя как дома — хотя пресность еды была бы для неё небольшим шоком.

— Не правда ли? — сказала Беверли. — Не хватает только приличной аудиосистемы.

— А вот и он, — закричала женщина. — Вот он, мой грёбаный герой.

Джоанн, бледно-светлые волосы, колючие от пота, одетая в свободное джинсовое платье, двинулась ко мне и бросила мне руки на шею. Открытая бутылка сидра, которую она несла, врезалась мне в спину, и мне пришлось обнять её, чтобы она не упала.

— Боже, ты красивый, — сказала она и поцеловала меня пьяным поцелуем — в губы, к счастью, без языка. — Я бы и Доминика поцеловала, — сказала она, не ослабляя хватки. — Но не знаю, как он к этому отнесётся.

Я почувствовал дрожь, пробежавшую по её спине, и она уткнулась лицом мне в плечо. Я крепко держал её минуту, пока она тряслась, а затем она резко мягко оттолкнула меня и удержала на расстоянии вытянутой руки. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

— Надо тебя как следует напоить, — сказала она.

— Где Ханна? — спросил я.

— Где-то там, — сказала она. — С кузинами.

— А Николь?

— Всё ещё в больнице, бедняжка — температура, — сказала Джоанн, и в её тоне определённо была нотка самодовольства, когда она сказала, что Ханна перенесла это гораздо лучше, чем её подруга. Затем она потащила меня за руку в поисках алкоголя — манёвр, который выродился в грубое спиральное движение, которое, вероятно, закончилось бы тем, что мы споткнулись о стол, если бы Беверли не вмешалась и не предложила нам пару бутылок её бутлегерского скрампи.

Беверли небрежно положила руку мне на плечо и оставила её там.

Джоанн оглядела её с ног до головы и ухмыльнулась мне.

— О, тебе повезло, парень, — сказала она. — Ты должен наслаждаться этим, пока можешь — и что бы ты ни делал, никогда, слышишь, никогда не позволяй никому указывать тебе, кого трахать. — С этими словами она снова побрела в толпу.

— Салют покорителю героев, — сказала Беверли и подняла свою бутылку, чтобы чокнуться.

— Sic transit gloria mundi[91], — сказал я, потому что это первое, что пришло мне в голову. Мы чокнулись и выпили. Могло быть и хуже. Я мог бы сказать Valar Morghulis[92].

Беверли взяла меня за руку.

— Давай посмотрим, что здесь за еда, — сказала она.

Оказалось, что она включает в себя удивительно большое количество пасты. Пока мы накладывали себе на бумажные тарелки, я увидел кучку детей, слонявшихся под тентом у приходского зала, и узнал Ханну. Я быстро осмотрелся и без труда обнаружил Энди Марстоу — он не стоял рядом, но определённо держал её в поле зрения.

Мне бы хотелось быстренько переговорить с ней. Но опрашивать ключевого свидетеля, не говоря уже о ребёнке, минуя старшего следователя, было бы дисциплинарным проступком — не говоря уже о серьёзном нарушении этикета.

Беверли, когда мы поели, решила, что нам нужно на чём-то посидеть. Поэтому мы проскользнули в тёмный, пахнущий смолой зал, чтобы посмотреть, что можно раздобыть. Наложенные карты OS всё ещё были приколоты к пробковой доске, а последние поисковые зоны всё ещё были нарисованы меловыми карандашами на пластиковом покрытии. Я проследил маршрут, который мы проделали от Вайтвей-Хеда до реки Лагг, где Беверли изобразила Арвен[93]. Покхаус-Вуд был обыскан, как и Школьный лес — особенно недалеко от того места, где пропал тайник Стэн. И древнее городище железного века Крофт-Амбре тоже было обыскано. Главный вопрос был: где девочек держали семь дней? Глядя на карту, я предположил, что Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу будут смотреть к северу от гребня. Я постучал по месту, где, хотя оно и не было отмечено, я знал, что находится «Пчелиный дом», — они почти полностью упустили из виду эту область.

Возможно, стоит нанести ещё один визит. И если мне удастся выудить из Хью ещё немного истории, тем лучше.

Беверли позвала меня по имени, и я обернулся, чтобы увидеть, как она пытается вытащить стопку складных стульев из-под полки. Ей пришлось нагнуться, чтобы ухватиться, и я наблюдал за игрой мышц под кожей её обнажённой спины, пока она не прорычала, чтобы я перестал бездельничать и помог ей.

Мы вынесли стулья на улицу, где все, кроме двух, были радостно приняты и розданы нуждающимся, немощным и немного подвыпившим.

Около пяти Доминик и Виктор подъехали с только что зарезанной овцой в кузове «Ниссан Техникал». На безумную секунду я подумал, что это часть дела, но Энди и ещё пара мужчин схватили её и поволокли в дальний конец поля, где проходила вечеринка. После двадцати минут обсуждения появились ножи и вертела, и я убедился, что нахожусь настолько далеко от разделки, насколько возможно. Доминик присоединился ко мне.

— Это деревенская штука, — сказал он. — Они все отчаянно пытаются доказать, что они не кучка изнеженных горожан.

— Ты не пойдёшь помогать Виктору?

— Я шесть месяцев проработал на свиноферме, — сказал Доминик. — Мне нечего доказывать — поверь.

На зажарку овцы может уйти удивительно много времени, особенно когда слишком много поваров. Но к 7:30 аутентично жирные куски баранины уже раздавали вместе с выбором между цельнозерновым хлебом из каменной муки и дешёвым белым пластиком «Моррисонса». Я взял цельнозерновой и последний комок английской горчицы, выскребенный из банки.

К тому времени кто-то притащил откуда-то усилитель и проигрыватель, и мы были удостоены десятикратного повторения песни Робина Тика «Blurred Lines», потому что это был текущий фаворит Ханны, прежде чем её отец утащил её спать, а её мать заснула на складном стуле с бутылкой пива в одной руке и довольной улыбкой на лице.

Когда стемнело и воздух начал остывать, фокус вечеринки сместился к костру, появились бутылки покрепче, и мне вручили пластиковый стакан с четверной порцией Bacardi, которую Беверли конфисковала и передала кому-то другому.

— О нет, — сказала она и оттащила меня от огня. — У меня на тебя другие планы.

Когда она вывела меня через передний ход и вниз по переулку к коровнику, я решил, что мне повезло, — что просто показывает, что принцип неопределённости Гейзенберга влияет на всё, включая мою любовную жизнь. Вместо постели мы оказались в «Асбо», Беверли за рулём, и поехали в сумерках.

Может, ей не нравится коровник, подумал я.

Менее чем через пятнадцать минут мы свернули на парковку «Приречного трактира», что меня вполне устроило бы. Только вместо того, чтобы зайти внутрь, Беверли потащила меня к берегу реки. Там она бросила мне руки на шею и поцеловала — сильно. Я почувствовал, как её груди прижались к моей груди, а за ними её сердце билось с пугающей поспешностью.

Она отпустила одну руку достаточно долго, чтобы развязать свой топ, а затем направить мою руку в пояс своей юбки. Я медленно опустил её, позволяя ладони скользнуть внутрь её трусиков и по гладкой коже её бёдер. Её пальцы боролись с ремнём и пуговицами на моих джинсах, и я чуть не потерял равновесие, когда она схватила меня и сделала пару экспериментальных рывков.

Я остро осознавал, что мы находимся менее чем в пяти метрах от оживлённого гастро-паба, но если только посетители не выйдут с прожекторами и собаками, я не собирался останавливаться из-за них.