— Шах Тахмасп никогда не согласится на вассалитет, — медленно, прощупывая почву, произнес он.

— А Тахмаспа мы об этом спрашивать не будем, — я усмехнулся одними губами. — Ты заставишь его подписать договор. Если он заартачится… что ж, шахи тоже смертны. И кто знает, возможно, Ирану нужен новый шах? Тот, кто прольет кровь за свою землю, а не тот, кто унаследовал ее по праву рождения.

Я сделал шаг назад, давая ему пространство.

— Ты станешь моим мечом на Востоке, Надир. Мы зажжем турецкие тылы от Карса до Багдада. Ты вышвырнешь османов за Евфрат, пока мои армии будут ломать им хребет на Дунае. Персия сохранит свои законы, свою веру и свои внутренние устои. От вас мне нужен лишь союзный долг, торговые привилегии и открытые дороги в Индию.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было лишь, как за окном стучат топоры — строился новый имперский Киев. Надир-кули смотрел на карту, затем на меня. В его уме сейчас сталкивались империи, рушились старые династии и рождались новые. Он видел пушки, которые я ему обещал, и казачью лаву, которая сметет османские порядки.

Он вдруг отступил на шаг. Положил правую руку на сердце и склонил голову в глубоком, медленном поклоне. Это не был поклон раба. Это был поклон младшего партнера, воина, признавшего превосходство старшего в силе и разуме.

— Твои слова тяжелы, как свинец, Ак-Падишах. Но в них есть правда. Если ты дашь мне пушки и казаков, я залью землю османской кровью. Договор будет подписан. Тахмасп приложит к нему свою печать. А если его рука дрогнет… — Надир поднял голову, и в его глазах я увидел того самого хищника, который через десятилетие потрясет Азию. — … я буду держать эту руку сам.

— Вот и славно, сардар, — я улыбнулся и протянул ему руку. — Готовь людей. Великая война начинается. Мы обсудим подробности позже.

Невьянский завод.

Июнь 1726 год.

Невьянск не спал никогда. Он и раньше был, словно вечно работающий механизм, а теперь так и подавно, когда постоянно требуют… требуют… новаторства с царевых мастерских привозят, станки и… снова требуют. Так что этот механизм из человеческих организмов, станков, печей и металла, льющегося из них только увеличивался. Заводы в Невьянске увеличивались и сами по себе и в числе.

Город ночью выглядел как преддверие преисподней, вырвавшееся на поверхность Уральских гор. Днем, как тлеющий муравейник: дым коромыслом, жарко, но не пожар, и люди, как те муравьи, шастают по заранее выученным маршрутам.

Все работают… Причем на двух заводах стали внедрять новые правила работы со строгими трудовым временем, отдыхом, контролем. Появились инспекторы труда, которые следят за рациональным расходом времени и человеко-часов. Много чего изменяется. Вот, приезжал даже и Ганнибал, инспектировал заводы, сравнивал производительность. Чего-то там себе понаписывал, и уехал. Все куда-то спешат, словно бы вот-вот конец света.

Вот и глава клана Демидовых не всегда находил время, что спокойно постоять, посмотреть… да хоть бы куда-нибудь, но в безмятежном состоянии.

Акинфий Никитич Демидов стоял на верхнем ярусе своей знаменитой наклонной башни и тяжело смотрел вниз. Отсюда, с высоты, его железная империя представала во всем своем пугающем величии. В черном небе распускались огненные цветы — это «дышали» три огромные домны, выбрасывая снопы искр. Земля под ногами чуть заметно дрожала. Этот ритм, похожий на биение гигантского стального сердца, задавали новые вододействующие прокатные станы.

Акинфий усмехнулся в бороду. Это в Петербурге лучше бритым ходить. Тут-то, у себя в вотчине, зачем? Трать еще время на всяких брадобреев.

Время — ресурс такой, что его вечно не хватает. В эпоху-то производственных преобразований и новшеств. А то, что он сделал за последние три года, не снилось ни англичанам, ни шведам.

Там, у плотины, где раньше пупок рвали бурлаки да скрипели допотопные водяные колеса, теперь высилось кирпичное здание, из трубы которого валил густой белый пар.