«Вонючку из ноздрей не выведешь никогда», — говорили старые бывалые, а потом непременно добавляли, что без ужина было ещё хуже. «Потому что тогда рот начинает слюноотделяться, и ты вспоминаешь, какой именно запах ты чувствуешь».

Как ни странно, я чувствовал лёгкий голод, и воспоминание о запахе определённо отбивало аппетит. Впрочем, я плохо работаю натощак, поэтому я сбежал из Bricklayers Arms и нашёл место, где продавали овощные самосы промышленного качества – такие острые, что от них аж мурлычет – и съел пару штук. Пока я ел, я нашёл в телефоне информацию о Национальном фонде и провёл забавные десять минут, слоняясь вокруг их коммутатора – они хотели помочь, но никто не знал, что делать со звонком от случайного полицейского. Я сказал им, что буду в Вест-Хилл-Хаус в течение часа, и оставил их разбираться. Если сомневаешься, пусть это будет чья-нибудь другая проблема.

С набитым ртом, оставшимся после самосы, я выехал на дорогу, вливаясь в мокрый поток машин. Остановившись и начав движение через «Элефант энд Касл», я понял, что нахожусь прямо рядом с одним из шедевров Эрика Штромберга — поместьем «Скайгарден». Бетонный штырь, который доминировал над районом, пока по соседству не построили здание «Страта». «Скайгарден» собирались снести ещё в 1980-х, но по непонятной причине он попал в список охраняемых объектов. Я где-то читал, что городской совет Саутуарка пытался добиться отмены решения, чтобы наконец-то взорвать этот гадюшник.

Скайгарден славился своей пиратской радиостанцией, запретной зоной, куда полиция отваживалась только в толпе, и считался излюбленным местом для самоубийств. Это был настоящий район свалок ещё до того, как СМИ начали вешать этот ярлык на любой район, где было меньше двух сырных лавок. Об архитекторе ходили всевозможные слухи, в том числе и о том, что он сошёл с ума от чувства вины за содеянное и сбросился с вершины. Всё это, конечно же, чушь. Эрик Стромберг жил в роскоши на вилле, построенной по индивидуальному заказу в международном стиле на вершине Хайгейт-Хилл, пока не решился на очередной пир.

И по крайней мере, по данным Google Earth, в километре от ближайших многоэтажных домов.

Я поднялся по крутому склону холма Хайгейт-Уэст, где дома выглядывали из подъездных путей и огороженных аллей, добавляя примерно четверть миллиона фунтов стерлингов на каждые двадцать метров высоты. Я повернул направо, на вершину холма Хайгейт, где большинство зданий относилось к тем временам, когда деревня Хайгейт была сельской общиной, которая с безопасного расстояния наблюдала за вонью и шумом Лондона.

Въезд на подъездную дорожку был отмечен ужасно скромным логотипом Национального фонда, а за ним – открытое пространство с надписью «СТОЯНКА СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА», где я и оставил мусор. Я выбрался из машины и впервые взглянул на дом, построенный Штромбергом.

Он возвышался над георгианскими коттеджами, словно мостик SS Corbusier , и, несомненно, под ярким средиземноморским солнцем белая штукатурка блестела бы, но под холодным дождём выглядела просто грязной и серой. Верхний этаж окаймляли зелёные полосы — вот что получается, когда избавляешься от таких буржуазных излишеств, как горгульи, декоративные карнизы и нависающие карнизы.

Как истинный приверженец интернационального стиля, Штромберг, вероятно, хотел возвести весь дом на колоннах, чтобы мы могли лучше оценить его кубистскую простоту. Но земля в Лондоне никогда не была такой уж дешёвой, поэтому он ограничился поднятием лишь передней трети. Крытое пространство было слишком неглубоким для удобного гаража и напоминало мне автобусную остановку, но, судя по табличкам на стенах, Национальный фонд посчитал его полезным местом для размещения приезжих групп.

Над входом находилось обязательное окно Crittal-Strip, такое длинное и узкое, что я почти ожидал, что красный огонек начнет сканировать пространство из стороны в сторону, издавая звук «вуууууу».

У входа меня встретила худощавая белая женщина с короткими седыми волосами и очками-полумесяцами. Она была одета в лиловые оттенки в стиле твидовых хиппи, который переняли многие, кто прошёл через контркультуру 70-х благодаря дорогому образованию и семейному гнезду в сельской местности. Увидев меня, она замешкалась.

«Констебль Грант?» — спросила она.

Я представился и показал ей свое удостоверение — мне кажется, некоторых это успокаивает.

Она с облегчением улыбнулась и пожала мне руку.

«Маргарет Шапиро, — сказала она. — Я управляющая недвижимостью в Вест-Хилл-Хаусе. Насколько я понимаю, вас интересует наше проникновение».

Я сказал ей, что, по моему мнению, это может быть связано с похожим делом.

«Мы обнаружили книгу, которая, по нашему мнению, могла быть украдена из этого дома», — сказал я. «Насколько я понимаю, ваши данные о том, что именно было украдено, неполны».

«Неполный?» — спросил Шапиро. «Это один из способов сказать. Лучше поднимитесь и посмотрите».

Она провела меня через парадную дверь в коридор с белыми оштукатуренными стенами и светлым деревянным полом. Слева и справа были две двери, обе были странно меньше стандартных — словно съежились после стирки.

«Комнаты для прислуги», — сказал Шапиро. «И то, что должно было быть главной кухней».

Но после Второй мировой войны полная занятость положила конец культуре обслуживания, и семье Штромберг пришлось довольствоваться женщиной, которая приходила и «убиралась» за них три раза в неделю. Помещения для прислуги превратились в квартиры, и миссис Штромберг была вынуждена готовить сама.

Доступ в главный дом осуществлялся по красивой железной винтовой лестнице со ступенями из красного дерева.

«Тусковато, не правда ли?» — сказала Шапиро, которая, очевидно, в своё время проводила здесь пару экскурсий. «Штромберг обнаружил, что для того, чтобы внести в дом большую часть мебели жены, ему пришлось придумать хитроумную систему блоков на первом этаже, чтобы поднять её наверх».

Мне бы определенно не хотелось нести шкаф по этой лестнице — даже если он упакован.

Наверху было удивительно похоже на квартиру в муниципальном доме, только больше и с более дорогой мебелью. Те же низкие потолки и комнаты странных пропорций — длинная и хорошо освещённая, но такая узкая, что в ней едва хватало места, чтобы поставить неудобные стулья Марселя Брейера вокруг обеденного стола, крошечная кухня и узкие бежевые коридоры. Кабинет Штромберга, как я заметил, был гораздо более пропорциональным. Госпожа Шапиро рассказала мне, что он сохранился в том же виде, в каком Штромберг оставил его утром 1981 года, когда лег в больницу на плановую операцию и больше не вернулся.

«Рак кишечника», — сказала она. «Потом осложнения, потом пневмония».

Стена за большим тиковым столом была уставлена простыми металлическими кронштейнами и сосновыми книжными полками. На ней стояли коробки с папками с маркировкой RIBA, фотоальбомы в переплётах из кожзаменителя, стопки экземпляров журнала «The Architectural Review» и удивительное количество чего-то похожего на учебники по материаловедению. Большие толстые книги формата А4 в синих и фиолетовых обложках с академическими логотипами на потрескавшихся корешках. Я показал их мисс Шапиро.

«Он был известен своим новаторским использованием материалов», — сказала она.

Его эмалированный стол для рисования из стали и дуба имел элегантные линии 1950-х годов и был расположен так, чтобы на него падал свет из окна, выходящего на юг. Картина на стене над ним привлекла мое внимание – акварель и карандашный набросок обнажённой чернокожей женщины. Женщина была изображена согнутой, руки на коленях, её тяжёлая грудь свисала между руками. Лицо было грубоватое, с огромными глазами и пухлыми губами, и она была повёрнута так, что смотрела за пределы картины. Мне показалось, что это почётное место напротив стола выглядит немного грубо и схематично.

«Это оригинал Ле Корбюзье, — сказала миссис Шапиро. — Жозефины Бейкер — знаменитой танцовщицы».

Мне она не очень-то напоминала Жозефину Бейкер, особенно с этими огромными мультяшными губами, плоским носом и вытянутой головой. Что ж, это был быстрый набросок, и, возможно, старик Корбюзье слишком увлекся её грудью. Ступни, правда, были сделаны хорошо — пропорциональные и детальные — возможно, он просто не очень хорошо рисовал лица.