Похоже, он только что вспомнил, что что-то забыл.
«Слишком быстро», — сказал Джагет. «Что-то забываешь, останавливаешься, думаешь: «Боже, мне придётся спускаться обратно по эскалатору, неужели мне это так нужно?» А потом поворачиваешься».
Он был прав. Ричард Льюис остановился и развернулся так же ловко, словно находился на плацу и получил приказ. Когда он ехал обратно, его лицо было рассеянным и сосредоточенным — словно он думал о чём-то важном.
«Не знаю, гламур ли это, — сказала я. — Но это определённо что-то. Думаю, мне нужно второе мнение».
Но я уже думал, что это Безликий.
«Сложно», — сказал Найтингейл после того, как я заманил его в техническую пещеру и показал отснятый материал. «Это очень ограниченный метод, и станция метро в час пик — вряд ли подходящее место для его отработки. У вас есть какой-нибудь фильм, где показан общий вид на зал ожидания?»
Мне потребовалась пара минут, чтобы отыскать файлы, которые мне прислал Джагет, не в последнюю очередь из-за его эксцентричной системы маркировки. Найтингел пробормотал что-то, впечатлённый лёгкостью и скоростью манипуляций с «плёнкой». «Или это называется плёнкой?» — спросил он.
Я не сказал ему, что все это хранится в виде двоичной информации на быстро вращающихся блестящих дисках, отчасти потому, что мне пришлось бы искать подробности самому, но в основном потому, что к тому времени, как он поймет технологию, ее уже заменит что-то другое.
Он провёл около часа, просматривая записи в зале ожидания, пытаясь разглядеть практикующего среди толп пассажиров. Сосредоточенность Найтингейла может пугать, но даже ему не удалось выделить никого подозрительного.
«Он, возможно, шёл на два шага позади него», — сказал Найтингейл. «Мы же не знаем, как он выглядит».
Лесли, когда мы позже её проинформировали, поинтересовалась, почему мы вообще решили, что это был Безликий. «Это могла быть одна из подружек Питера, чья жизнь была похожа на воду», — сказала она. «Или что-то ещё столь же странное, с чем мы ещё не сталкивались».
Я указал ей, что Ричард Льюис был в списке потенциальных «Маленьких крокодилов», и она согласилась, что это возможная наводка, которую следует проверить.
«Вам нужно пойти к нему домой и всё разнюхать», — сказала она. «Если вы что-нибудь найдёте, мы поймём, что стоит расследовать самоубийство».
«Хочешь поехать с нами?» — спросил я, но Лесли сказала, что, хотя перспектива однодневной поездки в Суиндон и привлекательна, от этого удовольствия ей придется отказаться.
«Мне нужно закончить отчёт о Нолфи Великолепном», — сказала она. Будет два отчёта: один для архива «Фолли», а другой, отредактированный, для всей столичной полиции. Лесли особенно хорошо справилась с последним.
«Я собираюсь списать всё на его попытку провернуть фокус с зажигательной жидкостью, но с бренди», — сказала она. «Таким образом, его официальное заявление о том, что он проделывал фокус, который пошёл не так, будет соответствовать доказательствам».
Само собой разумеется, мы не собирались предъявлять ему обвинение. Вместо этого он собирался выслушать то, что мы называем «лекцией по технике безопасности» от доктора Валида. Полчаса общения с этим славным доктором и его мозговыми срезами было достаточно, чтобы навсегда отбить у кого угодно охоту к магии.
Вот так я сел в Asbo и направился по трассе М4 в дикие края долины Темзы.
Большую часть пути шел дождь, а по радио передавали угрозу наводнения.
Ричард Льюис жил в коттедже с соломенной крышей, являющимся памятником архитектуры II категории, с собственной подъездной дорогой и, судя по дождю, собственным фруктовым садом. Это было безумно живописное место, которое покупают люди с сельскими фантазиями и сараем, полным денег. Глядя на него, я искренне жалел, что не успел разобраться с финансами мистера Льюиса, потому что на свои зарплаты в совете Саутуарка он никак не мог позволить себе такое жилье. Я подумал, не протянул ли он руку под столом. Может быть, он пожадничал и попросил немного больше не у того человека.
Или его зарегистрированный гражданский партнер, мистер Филипп Оранте, мог быть богатым.
Я припарковался на улице рядом с зелёным Range Rover марки Sloane, которому было меньше года и, судя по колёсным аркам, он ни разу не съезжал с дороги, и поехал по мокрой гравийной подъездной дорожке к входной двери. Хотя было ещё только начало дня, из-за низких облаков и моросящего дождя было достаточно пасмурно, и жильцам пришлось включить свет внизу. Увидеть, что кто-то дома, было облегчением, ведь я решил не звонить заранее.
Не стоит звонить заранее, если есть возможность, ведь всегда лучше появиться на пороге дома в качестве неприятного сюрприза. Обычно всё проходит гораздо спокойнее, если у собеседников нет возможности отрепетировать своё алиби, обдумать свои слова, спрятать улики, закопать части тела и так далее.
На дубовой входной двери красовался настоящий колокольчик, а на другом конце было что-то похожее на коровий колокольчик. Соломенная крыша, нависающая над крыльцом, капала мне на спину, поэтому я отошёл в сторону и подождал. Территория вокруг дома – слишком большая, чтобы назвать её садом – была влажной и тихой под лёгким дождём. Где-то за углом я чувствовал запах мокрого розового куста.
Дверь открыла женщина средних лет с круглым загорелым лицом, чёрными глазами и короткими тёмными волосами — филиппинка, если можно так выразиться. На ней был белый пластиковый фартук поверх синей полиэстеровой туники и жёлтые перчатки для мытья посуды. Казалось, она не очень-то обрадовалась моему появлению.
«Могу ли я вам помочь?» У нее был акцент, которого я не узнал.
Я представился и попросил позвать господина Оранте.
«Это из-за бедного Ричарда?» — спросила она.
Я сказала, что это так, и она сказала мне, что сердце Филиппа разбито.
«Какой стыд», — сказала она, пригласила меня войти и велела подождать в гостиной, пока она сходит за Оранте.
Интерьер коттеджа был, к моему разочарованию, обставлен в скучном дизайнерском стиле: кремовые диваны, редкая мебель из стальных труб и стены, окрашенные в оттенки белого, привычные для риелторов. Только картины на стенах, в основном чёрно-белые фотоотпечатки, имели хоть какой-то характер. Я разглядывал настоящий портрет пары джазменов из Нового Орлеана, когда женщина в фартуке вернулась с Филиппом Оранте.
Это был невысокий, худощавый мужчина лет сорока. Несмотря на худобу лица, черты его лица были достаточно похожи на черты лица пожилой женщины, чтобы выдать в ней родственницу. Я подумал, что это его мать, или, по крайней мере, старшая сестра или тётя. Она казалась немного моложе, чем его мать.
Однако прелесть работы в полиции в том, что вы можете удовлетворять свое любопытство, не беспокоясь о том, что будете чувствовать себя неловко в обществе.
«Вы родственник?» — спросил я.
«Филипп — мой сын, — сказала она. — Мой старший».
«Она пришла, чтобы… э-э… помочь, понимаешь», — сказал Филипп. «После».
Он жестом пригласил меня сесть. Я машинально подождал, пока он выберет диван, прежде чем устроиться на стуле — так было удобнее сохранять преимущество в росте. Мы перешли к обычным диалогам: я выразил ему соболезнования, он выразил сожаления, мне очень жаль, и спросил, не хочу ли я кофе.
Ты всегда отбираешь кофе у скорбящих родственников, как и всегда начинаешь с банального выражения соболезнований. Банальность разговора помогает успокоить свидетеля. Люди, чья жизнь была нарушена, ищут порядка и предсказуемости, пусть даже в мелочах. Именно тогда роль констебля Плода оказывается наиболее полезной: держи невозмутимый вид, говори медленно, и в девяноста процентах случаев они расскажут тебе всё, что ты хочешь знать.
У Филлипа был акцент, который я принял за канадский, но, когда я спросил, он оказался калифорнийским. Если быть точнее, сан-францисканским. Его мама была филиппинкой, но переехала в Калифорнию в возрасте двадцати с небольшим лет и познакомилась с отцом Филлипа, чьи родители тоже были филиппинцами, но сам он родился в Сиэтле, когда оба гостили у родственников в Калукане. Так что мы немного сблизились, обсуждая радости взросления в большой семье диаспоры и матерей, которые безосновательно считали, что приоритетами молодого человека должны быть учёба, домашние дела и семейные обязательства. После окончания университета, женитьбы и воспитания внуков времени на светскую жизнь достаточно. Это очевидное противоречие, похоже, их никогда не смущает.
