Куда ему идти? В поселок, где его снова будут травить, как последнюю собаку? В тайгу — в одиночку, без снаряжения, на верную голодную смерть? Мое «горевание» о своем прошлом вдруг показалось мальчишеской блажью по сравнению с тем, в каких условиях выживал этот человек.

Я тяжело вздохнул, почувствовав, как сдаюсь. Не из доброты, а из странной смеси прагматизма и какой-то усталой покорности обстоятельствам.

— Ладно, — выдохнул я, опуская ружье и закидывая его за спину. — Черт с тобой. Иди с нами. Но запомни: ты здесь не слуга и не должник. Ты… рабочий. Помощник. Понял?

Горбун кивнул, односложно и быстро. Не было ни тени радости или благодарности на его лице. Лишь молчаливое принятие факта. Вот ведь странный какой. Не дурачок ли часом?

Горбун сделал шаг вперед, присоединяясь к нашей маленькой группе.

Ваня аж подпрыгнул от ужаса.

— Нет! Нельзя! — отчаянно зашептал эвенк, схватив меня за рукав. — Это Абаахи! Дух-оборотень! Он нас заведет в гиблое место, он высосет силы! Он принесет несчастье! Посмотри на него!

Я посмотрел. Да, он был уродлив. Жутковат. Но он был плотью и кровью. Изможденным, голодным, презираемым человеком.

— Это не дух, Ваня, — устало сказал я. — Это человек. Его зовут… Горбун, кстати, какое твое настоящее имя?

— Имя? — каторжанин удивился.

— Ну да, настоящее же имя у тебя есть?

— Просто все всегда, еще с детства, называли меня Горбуном, — пожал тот плечами.

— Нет, так не пойдет. Настоящее имя давай. Как звать?

— Кондратий.

— Ага. Значит так и будет называть. Слышишь, Ваня?

— Абаахи! — совсем тихо выдохнул эвенк, недобро покосившись на каторжанина.

— Ну вот и познакомились. Ваня, теперь Кондратий будет работать с нами.

* * *

Мы шли еще с час, продираясь сквозь последние заросли ивняка и колючего шиповника, как вдруг лесная стена перед нами просто разошлась и…

Открылся Амур.

Я замер, забыв про усталость, про ноющую коленку, про всю эту безумную ситуацию.

Вид был настолько оглушающим, настолько грандиозным, что просто не укладывался в голове.

Река? Нет, скорее целый океан пресной воды, несущий свои холодные, свинцовые воды куда-то в бесконечность. Ширину его невозможно было оценить взглядом — тот берег был лишь тонкой, размытой полоской сизого дымка на горизонте, похожей на скопление низких облаков. Поверхность воды лениво, с тихим глухим рокотом, катила вперед могучие валы. От Амура веяло первозданной, равнодушной силой и ледяным холодом.

Я присвистнул.

— Впечатляет!

Воздух дрожал от низкого гула, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Голос самой Земли, древний и безучастный к мелкой суете людей на его берегах.

Я стоял, чувствуя себя букашкой, забредшей на край гигантского, движущегося материка.

— Вот он, батюшка, — хрипло произнес Кондратий, первый раз за все время нарушив молчание.

Каторжник смотрел на воду без страха, но с уважением, с каким дети смотрят на отца, вернувшегося с охоты.

Ваня кивнул на стремнину:

— Наша тропа кончается. Дальше — только водой. Там, — он махнул рукой вниз по течению, — есть протока, наше место. Но идти надо на плоту. Ночью — нельзя. Духи реки серчают, могут разорвать, утащить на дно. И… — он нервно покосился на Горбуна, — другие духи бродят.

Решение было очевидным и без мистики. Сплав по незнакомой реке, да еще и ночью было бы чистым самоубийством.

— А на чем мы поплывем? — резонно спросил я.

— Плот, — коротко ответил эвенк. — Тут есть. Я прошлым летом делал. Я в город на нем сплавляюсь.

И он кивнул в сторону реки.

— Там, у берега стоит.

Мы отошли от крутого обрывистого берега под защиту высоких сосен и разбили лагерь. Действовали молча, каждый по своей привычке. Горбун, к моему удивлению, оказался незаменим: его корявые, но сильные руки в мгновение ока сложили кострище из крупных камней, натаскали хвороста и несколько толстых плах, которые будут тлеть всю ночь. Я занялся расчисткой площадки под ночлег, сдирая дерн лопатой.

Ваня же топтался рядом, его взгляд то и дело застревал на моем ружье, прислоненному к дереву. Наконец, эвенк не выдержал и подошел, говоря тихо и уважительно:

— Хозяин… Ружье дай. Я добычу принесу. Мясо нужно, силы для пути.

Я напрягся. Можно ли было доверять эвенку? С одной стороны он еще ни разу меня не подвел. Но ведь и путь еще не кончился, а напротив, только начался… Да еще каторжник, которого он не переваривает. Как бы чего плохого не случилось бы. Отдать ружье — значит полностью довериться этим двоим: одному, который видел в нас демонов, и другому, который видел во мне хозяина. Но голод был не абстрактным понятием. Сухари и вобла не давали сил для тяжелой работы завтрашнего дня.

Медленно, почти нехотя, я протянул ему ружье.

— Смотри, — буркнул я. — Береги. И… возвращайся до темноты.

Ваня кивнул с такой серьезностью, будто я вручил ему царский скипетр, и бесшумно растворился в сумеречном лесу.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском разгорающихся поленьев и мощным, низким гулом Амура. Мы с Горбуном молчали. Я сидел на бревне, он устроился поодаль, на корточках, и не сводил глаз с темноты леса, куда ушел Ваня. Его молчаливая бдительность действовала на нервы.

Прошло полчаса. Я уже начал нервно постукивать пальцами по коленке, когда из чащи донесся легкий шорох. Я вскочил. Из-за деревьев вышел Ваня. На его лице сияла усталая улыбка. За спиной у него, перекинутая через плечи, болталась тушка зверя.

Я присмотрелся.

— Это ты чего подстрелил? Оленя? Маловат.

— Кабарга! — улыбаясь, ответил эвенк.

Оно подошел ближе, скинул добычу. Без рогов, с сильно выступающими из пасти острыми клыками зверь, чем-то напоминал оленя. Шея зверя была аккуратно перебита метким выстрелом.

«А эвенк отличный стрелок», — невольно отметил я, забирая у него ружье.

— Повезло, — коротко сказал Ваня, кивая на добычу. — Зверь на водопой шел.

Горбун, не дожидаясь команд, выхватил из-за пояса короткий отточенный ножик, сделанный, кажется, из ложки, и приступил к разделке туши. Делал он это с пугающей, хирургической точностью и быстротой.

Через несколько минут над костром уже дымилось импровизированное вертело с нанизанными кусками нежного, темно-красного мяса. Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, распространяя умопомрачительный, дикий аромат, от которого сводило скулы.

Мы ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо кабарги было жестковатым, но невероятно вкусным, настоящей пищей силы. Посолить крупной как дробь солью, и впиться зубами… М-м, вкусно!

Запивали водой из Амура. Похмельная слабость наконец начала отступать, сменяясь приятной, животной усталостью.

* * *

С наступлением ночи холод подобрался к костру вплотную. Влажный, речной воздух пробирал до костей. Мы устроили ночлег кто как мог. Ваня, завернувшись в свою малицу, улегся между корнями большой сосны, подложив под голову сверток с вещами. Горбун, к моему удивлению, не лег. Он устроился на пне поодаль от костра, спиной к толстому стволу, накрылся каким-то ветками и, казалось, замер. Только блеск его глаз в темноте выдавал, что он не спит, а бдит.

Я завернулся в свое одеяло, подложил под голову рюкзак с самым ценным и, глядя на убывающие языки пламени, попытался уснуть. Сознание отключалось, проваливалось в черные ямы, но малейший шорох, треск угасающего костра или отдаленный вой зверя сразу же возвращал меня к реальности.

Глянул на небо. Звезды… Господи, сколько же их много! Целая россыпь! В городе такого не увидишь, даже если небо чистое. А тут… Ни одного огонька на земле и только небо, полное звезд…

И вдруг сквозь накатывающий уже сон мне почудился другой звук. Что-то близкое. Глухой, едва уловимый хруст. Как будто кто-то огромный и неосторожный наступил на валежину, переломив сухую ветку.

Я мгновенно открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Костер почти потух, лишь угли слабо тлели, озаряя ближайшие стволы деревьев зловещим багровым светом.