— Там, — сказал он, указывая в темноту.

Я поднял факел повыше. В дальнем конце пещеры, за грудой осыпавшихся камней, угадывался ещё один проход. Узкий, низкий, почти незаметный. Заваленный так же, как и вход.

— Ещё один лаз, — сказал эвенк, подходя ближе.

Мы принялись разбирать завал. Камни здесь были мельче, но лежали плотно, будто их намеренно уложили, чтобы закрыть проход навсегда. Ваня работал быстро, его руки мелькали в свете факела, отбрасывая камни в сторону. Я помогал, стараясь не думать о том, что может быть за этой стеной.

Наконец, последний камень отвалился. Проход открылся, и я сунул факел внутрь.

Свет выхватил из тьмы то, от чего у меня перехватило дыхание.

Скелеты. Десятки скелетов, лежащих в беспорядке, друг на друге, вдоль стен, в центре — везде. Некоторые были аккуратно уложены, другие застыли в неестественных позах, будто смерть застала их в движении. На многих ещё держались остатки одежды — истлевшее сукно, клочья шинелей, обрывки ремней. Военная форма.

Я шагнул внутрь, стараясь не наступить на кости. Воздух здесь был ещё тяжелее — запах тлена въелся в камни, в землю, казалось, в сам воздух. Факел дымил, и в его свете черепа с провалившимися глазницами смотрели на меня с немым, многовековым укором.

— Господи… — выдохнул я.

В центре этого склепа, среди костей и истлевшего тряпья, стоял стол. Грубо сколоченный из неструганых досок, он уцелел чудом — ножки подгнили, но столешница ещё держалась. На ней лежала толстая книга в кожаном переплёте. Полковой журнал.

Я подошёл, стараясь ступать осторожно, чтобы не потревожить покой. Кожа переплёта была покрыта плесенью, но когда я сдул пыль, буквы проступили отчётливо. Я раскрыл журнал. Бумага истлела по краям, но в середине, где листы были плотнее, текст сохранился. Я поднёс факел ближе и начал читать, продираясь сквозь старославянские «яти» и «ери».

«14 сентября 1860 года. Отряд есаула Некрасова, 37 человек, возвращаясь из разведки к устью Зеи, обнаружил признаки болезни. У казака Игнатьева поднялась температура, появилась сыпь. К вечеру заболели ещё трое. Приняли решение двигаться к Благовещенску, но дорогу перекрыл отряд под командованием хорунжего Толстого. Приказ: следовать в карантинное место, указанное на карте. Вход завалить. Ждать указаний…»

Я перевернул страницу. Пальцы дрожали, факел ходил ходуном, но я продолжал читать.

«18 сентября. Больных уже пятнадцать. Сыпь покрывает лица, руки, тела. Люди мечутся в жару, некоторые не узнают своих. Казак Лобода умер сегодня утром. Похоронили за пещерой, в расщелине. Есаул Некрасов держится, но и у него поднялась температура. Приказа из штаба нет. Мы забыты…»

Следующие страницы были написаны другим почерком — более твёрдым.

«25 сентября. Умер есаул Некрасов. Командование принял я, сотник Верещагин. Больны все, кто ещё жив. Здоровых нет. Еды почти нет, вода кончается»

Я перевернул ещё несколько листов. Почерк становился всё более неразборчивым, строки съезжали, слова путались.

«3 октября. Осталось семеро. Силы на исходе. Кто-то пытался разобрать завал, но камни слишком тяжелы, а руки не держат лопаты. Мы прокляты. Мы всё сделали правильно, мы служили верой и правдой, а нас бросили здесь, как собак. За что?..»

Последняя запись была почти нечитаемой, буквы прыгали, чернила расплылись от влаги — то ли от сырости, то ли от слёз.

«7 октября. Я один. Остальные умерли. Сижу у стола, пишу последние строки. Если кто-то найдёт этот журнал — помяните нас. Мы не преступники. Мы солдаты. Мы делали своё дело. А нас убили свои. Простите нас. И помяните. Сотник Верещагин. Боже, прими мою душу…»

Я закрыл журнал. Руки тряслись, в горле стоял ком, который я не мог проглотить. Пещера, казалось, давила на плечи всей своей тяжестью, воздух стал невыносимым, я задыхался.

— Что там? — тихо спросил Ваня, не решаясь подойти ближе.

Я посмотрел на него. Слова не шли. Я кивнул на скелеты, на истлевшие мундиры, на журнал, который держал в руках.

— Это не склад, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым. — Могила. Карантинный лазарет. Люди… они были больны. Чёрной оспой. Командование приказало изолировать их здесь. И завалило вход. Чтобы не пустить эпидемию в город. Их бросили умирать. Всех.

Ваня перекрестился, медленно, широким крестом.

Я обвёл взглядом пещеру. Тридцать семь человек. Солдаты, казаки, офицеры. Они шли выполнять приказ, служили, рисковали жизнью. И в конце получили смертный приговор от своих же. Захороненные заживо в этой каменной могиле, они умирали по одному, зная, что никто не придёт, никто не откроет завал, никто не подаст воды.

Я подошёл к ближайшему скелету. Остатки шинели, обрывки портупеи, рядом — истлевшая фуражка с кокардой. Под ней — череп, маленький, узкий, с провалившимися глазницами. Ребёнок? Нет. Молодой парень. Совсем мальчишка. Ему, наверное, было лет семнадцать, когда его отправили в разведку. И восемнадцать, когда его заживо замуровали в этой пещере.

Я опустился на колени. Пыль взметнулась вверх, оседая на лице, на руках, на одежде. Всё, что мы нашли, было не золотом, не оружием, не припасами. Это была братская могила. Место, где люди умирали в одиночестве, в темноте, в отчаянии, зная, что их предали.

— Что будем делать? — спросил Ваня, его голос дрогнул.

Я поднялся. Журнал лежал у меня в руках, тяжёлый, как свинец. Тридцать семь имён, тридцать семь судеб, тридцать семь преданных душ.

— Похороним, — сказал я. — Как положено.

Мы работали до темноты. Вытаскивали останки из пещеры, укладывали в расщелине у скалы, там, где, по записям в журнале, уже был похоронен первый умерший. Ваня копал могилу, я носил кости, завёрнутые в брезент, Грива складывал их ровными рядами, как солдат на плацу. Никто не говорил ни слова.

Из-за того, что погибших было много могилы копали не глубокие. Повезло, удалось найти мягкую почву, но даже при всем этом мы сильно вымотались и устали.

Когда последний скелет был уложен, я взял журнал. Положил его на грудь тому, кто, судя по остаткам погон, был офицером. Сотник Верещагин, последний из живых.

— Вечная память. Вы не забыты. Вы будете помянуты.

Ваня начал засыпать могилу. Земля падала на истлевшие шинели, на черепа, на журнал, который уносил с собой последние слова этих людей. Я стоял, глядя, как исчезают они, один за другим, под слоем чёрной, сырой земли.

Кто-то из них думал о доме, о семье, о том, что вернётся с войны героем. Кто-то проклинал своих палачей, умирая в бреду. Кто-то, как Верещагин, нашёл в себе силы написать последние строки, чтобы мы, живые, знали правду.

Над могилой Верещагина мы поставили крест — из двух сосновых веток, связанных верёвкой. Не такой, как на карте, выветренный и старый, а новый, живой, пахнущий смолой.

— Пора, — тихо сказал Ваня.

Я кивнул. Мы разобрали снаряжение, забрали лопаты, погасили факелы. Последний раз я оглянулся на пещеру, на новый крест, на уходящую в темноту тропу.

— Завтра вернёмся, — сказал я. — Привезём доски, сделаем настоящий памятник.

* * *

На следующий день мы поднялись затемно, когда костёр догорел до красных углей, а на траве выступила такая обильная роса, что сапоги промокали насквозь за первые же десять шагов. Никто не завтракал — к горлу кусок не лез. Двинули к месту, которое уже успели назвать про себя Верещагинской могилой.

Доски мы заготовили с вечера, когда вернулись в лагерь. Ваня нарубил молодых лиственниц — ровных, смолистых, без сучков, — и мы обтесали их топорами при свете факелов. Работали молча, и только стук топоров разносился по реке, пугая уток на плёсах. К рассвету доски лежали готовые — гладкие с одной стороны, шершавые с другой, пахнущие свежей древесиной и надеждой на то, что мы делаем правильное дело.

Грива нёс самый тяжёлый крест. Не тот, вязанный из веток, который мы оставили вчера, а настоящий — из двух лиственничных брусьев, скреплённых вкось, с перекладиной, вытесанной так, что она плотно входила в паз. Я помогал ему, подхватив нижний конец, и мы шагали по вчерашней тропе медленно, осторожно, как похоронная процессия. Ваня шёл впереди, держа в руках мешок с гвоздями.