День тянулся медленно. Я проверял шлюзы, разговаривал с Ли Вэем о новых укреплениях, помогал китайцам разгружать доставленные бивни. Работа отвлекала от тревожных мыслей. Ваня ушёл в тайгу проверить капканы, обещал к вечеру вернуться с добычей. Всё шло своим чередом.

К вечеру небо затянуло тучами, запахло дождём. Я сидел в избе, разбирая бумаги Михаила — чертежи нового шлюза, расчёты, какие-то заметки. Работа была кропотливой, и я с головой ушёл в цифры, когда дверь резко распахнулась.

На пороге стоял Грива. Лицо его было бледным, глаза бегали.

— Барин, — выдохнул он. — Беда.

Я отложил бумаги.

— Что случилось?

— Завьялко… его нет.

Я не сразу понял, о чём он говорит.

— Как нет? Ушёл куда?

— Сбежал, барин. — Грива вошёл в избу, плотно притворив дверь. — Утром ещё видели, а к обеду пропал. Я думал, может, в лес отлучился. Но потом… потом полез в его сундук проверить. — Он помялся. — Мы с ним в одной землянке живём. Думал, может, записку какую оставил. А там…

— Что там? — голос мой стал жёстче.

— Его доли нет. И в общем сейфе тоже… Самородков нет, барин. Тех, что мы вчера из шлюза выбрали. Крупные. Штук пять, самых увесистых. Песок оставил, а вот самородки… — Грива сжал кулаки. — Ушёл в лес. Я следы проверил. Наверное, когда узнал, что Степан в город собирается и сам на дорогу встал — думал, что погони не будет.

Кровь отхлынула от лица. Я медленно встал из-за стола. В голове всё выстроилось в чёткую, неумолимую картину. Завьялко. Молчаливый, всегда себе на уме. В тот раз, с самородком, он уже показал, что жадность в нём сильнее здравого смысла. Я тогда разнял их с Гривой, но осадок остался. Видимо, затаил обиду. А может, и не только обиду.

— Когда он ушёл? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Часа два-три назад, не больше. Я сразу к вам.

— Кто ещё знает?

— Никто. Я первым к вам прибежал.

Я вышел из избы. Ветер крепчал, с Амура тянуло сыростью и холодом. В голове лихорадочно работали варианты. Завьялко знал тайгу хуже Вани, но в лесу ориентировался. Три часа форы — многовато, но если идти быстро, далеко уйти мог. Вопрос в другом: куда он направится? К городу через тайгу? Или к китайской границе?

— Грива, — повернулся я к нему. — Собери людей. Всех, кто есть. И найди Ваню, он где-то в лесу должен быть.

— А вы?

— Я пойду к опушке. Посмотрю, куда след ведёт.

Грива кивнул и бросился выполнять. Я направился к краю лагеря, туда, где лес начинался сразу за частоколом. Мысли крутились в голове с пугающей скоростью. Если Завьялко доберётся до города, он не будет молчать. Продаст золото, пропьёт, а заодно и расскажет, где находится Форт, сколько у нас людей, как мы защищены. Огнев даст за такие сведения любые деньги. А если он пойдёт к китайцам? Там свои купцы, свои законы. Им всё равно, откуда золото.

Но главное — сам факт побега. Это удар по дисциплине. Если Завьялко уйдёт безнаказанным, завтра кто-то ещё решит, что можно прихватить лишнее и исчезнуть в ночи. Артель, которую я так долго собирал, начнёт рассыпаться.

Я стоял на опушке, вглядываясь в серую, неприветливую чащу. Ветер шумел в вершинах кедров, и в этом шуме мне слышался насмешливый голос Огнева: «Твои люди, Громов. Твоя артель. Посмотрим, как долго она у тебя продержится».

— Барин!

Я обернулся. Ко мне бежал Грива, за ним — ещё трое рабочих. Ваня вынырнул из леса с другой стороны, с луком за спиной и добытой косулей в руках. Увидев нашу встревоженную группу, он бросил тушу и подошёл.

— Завьялко сбежал, — сказал я ему коротко. — С золотом. В лес. Часа три назад.

Лицо эвенка потемнело.

— В сторону города пойдёт. Там у него знакомые, может. Или к старой тропе на Олёкму.

— Догоним? — спросил я.

Ваня посмотрел на лес, на небо, прикидывая что-то в уме.

— Если быстро идти, без отдыха… часа четыре-пять. Если он не свернул где-то раньше.

— Бери людей. Грива, ты со мной. И ещё двое, кто посильнее.

— А вы, барин? — спросил Грива.

— Я с вами, — отрезал я. — Это мой рабочий. Мне с ним беседу воспитательную и вести.

Мы метнулись к лагерю за оружием и припасами. Ваня взял нож, я — ружьё и револьвер. Грива и Федот вооружились топорами и ножами. Покидать лагерь без охраны было рискованно, но выбора не оставалось. Я оставил старшим Ли Вэя, коротко объяснив ситуацию. Тот молча кивнул, пообещав держать оборону.

Мы шли молча. Лес встретил нас серым, безрадостным сумраком, хотя наверху, над кронами, должно быть, ещё стоял день. Ваня шёл впереди, читая следы, которые становились всё менее чёткими. Завьялко петлял, пытался запутать погоню, но опыта у него было мало — слишком часто ломаные ветки указывали путь, слишком глубоко вминалась в мох подошва.

— Туда, — бросал эвенк, и мы, сбивая дыхание, шли за ним.

Прошёл час, второй. Лес менялся: светлые кедровники сменились угрюмыми ельниками, земля стала влажной, под ногами захлюпала вода. Грива тяжело дышал за моей спиной, Федот время от времени чертыхался, путаясь в корнях. Я сам едва переставлял ноги, но останавливаться не хотел. Каждая минута промедления давала Завьялко фору.

— Следы вон туда уходят, — Ваня указал на заросшую, едва заметную тропу, уводящую вниз, к низине. — Если он туда пошёл…

Эвенк не договорил, но я понял. В той стороне было болото. Старое, топкое, о котором он меня предупреждал ещё в первые дни, когда мы обходили окрестности.

— Может, обошёл? — с надеждой спросил Грива.

Ваня покачал головой, не отвечая. Мы двинулись дальше.

Тропа вывела нас к краю болота. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахло гнилью и тиной. Серое, безжизненное пространство расстилалось перед нами, уходя куда-то в дымку. Кочки, редкие чахлые сосёнки, чёрная вода, поблёскивающая маслянистой плёнкой.

И у самого края трясины, на кочке, брошенный, валялся рюкзак. Тот самый, кожаный, с которым Завьялко ходил на работу. Рядом — сбитые, наскоро замотанные портянками сапоги.

Ваня подошёл первым. Он долго стоял, глядя на рюкзак, потом медленно обвёл взглядом болото. Его лицо стало непроницаемым, как у древнего идола.

— Он здесь, — тихо сказал эвенк. — В трясине.

Грива шагнул было вперёд, но Ваня резко схватил его за руку.

— Стой. Ни шагу. Тут зыбун. Одной ногой ступишь — и тебя засосёт.

Мы замерли. Я смотрел на рюкзак, на сапоги, на чёрную, спокойную гладь болота, которая казалась такой безобидной. Завьялко, видимо, решил сократить путь, попытался перейти трясину по кочкам, как делают охотники, но ошибся. Одна неверная ставка ноги — и всё. Болото не прощает.

— Может, выбрался? — неуверенно спросил Федот.

Ваня покачал головой, указав на крайнюю кочку. На ней, почти у самой воды, темнели глубокие борозды — следы ногтей, судорожно вцепившихся в мох. Потом — пустота. Чёрная, маслянистая гладь сомкнулась над человеком.

— Не выбрался, — тихо сказал я.

Мы стояли молча, не зная, что делать. Спасать было некого. Тело Завьялко болото утащило в глубину. Грива перекрестился, Федот отвернулся, сплюнул.

Ваня, не говоря ни слова, взял длинный шест, который мы захватили с собой, и осторожно, шаг за шагом, двинулся по кочкам к рюкзаку. Я затаил дыхание, наблюдая, как он, балансируя над пропастью, нащупывает твердое дно. Наконец, он добрался до цели, подцепил шестом лямку и, не торопясь, двинулся назад.

Рюкзак был тяжёлым. Ваня вытащил его на твёрдую землю, и мы развязали ремни. Внутри лежали те самые самородки — пять крупных, увесистых кусков, тускло поблёскивающих в сумраке. Тут же — краюха хлеба, завёрнутая в тряпицу, кисет с табаком, запасная рубаха. И больше ничего.

— Вот и всё, — сказал Грива, глядя на золото.

Я кивнул. Мысль о том, что Завьялко мог бы остаться в Форте, работать, получать свою долю, а теперь лежит где-то в чёрной жиже, вызывала тяжёлое, горькое чувство. Не жалость даже, а какую-то глухую усталость от бессмысленности этой смерти. Жадность сгубила человека.