Парень уставился на меня, будто я заговорил на незнакомом языке. В его уставших глазах промелькнула искра — не надежды ещё, а скорее болезненное любопытство.

— О каком шансе вы говорите? Где? На каком строительстве? Здесь, в Благовещенске, все подряды давно поделены.

— Не в Благовещенске, — покачал я головой. — Глубоко в тайге. На золотом прииске в тайге. Мне нужен инженер.

Михаил слушал, не шелохнувшись, но я видел, как по его лицу, будто по чистому пергаменту, проступают оттиски каждой моей мысли: недоверие, осторожная надежда, страх, расчёт.

Я не стал расписывать романтику приключений. Говорил о фактах.

— Во-первых, деньги. Я буду платить золотом. Часть ты сможешь отсылать семье сразу. Через месяц-другой, если наше дело пойдёт, покроешь долги. Через полгода — обеспечишь матери и сёстрам не выживание, а нормальную жизнь. Не на медяки от подсчётов, а на настоящие деньги.

Он кивнул, почти машинально. Этот аргумент был железным.

— Во-вторых, практика. Там не будет конторской пыли. Только грунт, вода, камень, металл. Шлюзы, которые могут размыть, если неправильно рассчитан уклон. Кровля в штольне, которая рухнет, если неверно поставили подпорку. Тебе придётся не по шаблону чертить, а думать. Ошибаться дорого, но и результаты видны сразу — в увеличении добычи, в спасённых жизнях. Твой диплом там будет не бумажкой, а инструментом. Для этого ты мне и нужен там.

Искра в его глазах разгорелась ярче.

— И в-третьих, — я понизил голос, — ты уедешь отсюда. От этих… — я кивнул в сторону лавки, где хозяин всё ещё зыркал на нас, — от унижений. От сплетен. От этого болота, которое затягивает. Тайга сурова, но она честна. Там ценят не родство, а умение. И там можно начать с чистого листа.

Михаил закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них читалось решение.

— Когда? — спросил он просто.

— Совсем скоро. Баржа с инструментом и провизией поедет завтра, но я отправлюсь чуть позже. Поедешь со мной — представлю тебя коллективу.

— Мои вещи… — он оглянулся, будто представляя свою каморку.

— Купим всё необходимое. У меня есть список, поможешь его дополнить. А старые вещи… их лучше оставить здесь, вместе с прошлым.

Он кивнул, и в этом кивке была обречённость и облегчение одновременно.

— У меня одно условие, — сказал он твёрдо. — Я должен иметь возможность писать матери. И отправлять деньги. Регулярно. Через надёжного человека.

— Гарантирую, — ответил я без колебаний. — Деньги и письма будут доходить.

На этом договорились. Я видел, как напряжение с его плеч немного спало.

Мы вернулись к лавке. Хозяин, увидев нас, принял равнодушный вид.

— Ну что, барин, книги-то берёте? Дёшево отдам, за полтину всю кучу.

Я не стал торговаться. Выложил на прилавок серебряный рубль.

— Беру. И те чертежи, что в папках. Всё. Чтобы ни листочка не осталось.

Пока хозяин, удивлённый такой щедрости, суетился, увязывая книги в старую рогожу, я посмотрел на Михаила. Он стоял, глядя, как груду, обречённую на печь, аккуратно упаковывают, словно это сокровище. Его пальцы слегка дрожали. Когда тяжёлый свёрток положили ему в руки, он прижал его к груди, и в его глазах стояла не детская благодарность, а что-то гораздо большее — чувство спасённой чести, возвращённого долга.

— Спасибо, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышал.

— Теперь твоя очередь помочь, — сказал я, доставая свой список. — Идём, нужно докупить кое-что.

И тут Михаил Игнатьевич Полозов преобразился. Усталый юноша куда-то исчез. Его место занял специалист. Просматривая мой список у прилавка скобяной лавки, он указал пальцем:

— Эти гвозди — для кровли, они не подойдут для сборки шлюза. Нужны покороче, с крупной шляпкой, чтобы не рвало дерево при усушке. И возьмите ещё вот эти, квадратного сечения, для соединения балок.

Поняв, что с парнем не прогадал, я провел его повторно по своему маршруту покупок, показывая что взял.

— Хорошо, но кислоты для очистки вы не взяли, — констатировал он, осматривая купленные мной напильники. — Ржавчина и окалина быстро съедят лезвия. Нужно несколько бутылей соляной кислоты. И соды, чтобы нейтрализовывать.

У ткача он, пощупав холстину, посоветовал взять не только её, но и пару аршин более плотной парусины особого плетения. «Для фильтров, — пояснил он. — При химическом анализе проб или для очистки воды».

Каждое его замечание было точным, практичным, лишённым академизма. Он видел не просто предметы, а их функцию в предполагаемых условиях. Это был именно тот тип мышления, который был мне нужен. Повезло.

С пополненными запасами мы направились к пристани. Михаил нёс свой свёрток с книгами, как рыцарь — священную реликвию, а в другой руке — небольшой новый холщовый мешок с личными вещами: бумага, перья, чернила, смена белья, купленные по моему настоянию тёплые носки и варежки.

По пути я вкратце объяснил ему, что такое Форт Громов. Не приукрашивая. Рассказал про бандитов, ставших рабочими, про эвенка, про беглых китайских каторжан, про казачий набег и нашедших общий язык «теней».

— Главный закон там — общее дело и воля форта, — закончил я. — Справишься?

Михаил, поправляя свои кривые очки, кивнул. В его глазах, наконец, разгорелся тот самый огонь — не надежды, а решимости. Огонь человека, которому дали шанс вступить в бой.

— Справлюсь, — сказал он. И добавил, уже почти с улыбкой: — Инженерное дело как раз тем и хорошо, что оно работает и с металлом, и с людьми. Нужно лишь найти правильный расчёт.

— Это верно, — кивнул я, не менее радостный тем, что удалось найти такого ценного специалиста.

* * *

Следующее утро тусклое и сырое, затянуло город низким, свинцовым небом. Баржа «Удалой» с нашим грузом и Ваней на борту отчалила ещё на рассвете, растворившись в серой пелене тумана над Амуром. Теперь мы остались втроём в этом чужом городе, в маленьком номере дешёвой гостиницы, пропахшем старыми коврами, капустой и тишиной.

Тишину нарушал только ритуальный, почти бесшумный шорох. Ли Вэй устроился на полу в углу, на разостланном тонком циновке, привезённой с собой. Перед ним стоял низкий столик, а на нём — крохотный походный чайник из тёмной, неглазурованной исинской глины и несколько миниатюрных пиал, тонких, как яичная скорлупа.

Китаец совершал таинство. Его сухие, жилистые пальцы двигались с непривычной для его угловатой фигуры плавностью и точностью. Он сполоснул пиалы горячей водой из жестяного кувшина, согрел чайник, отмерил щепотку тёмных, скрученных чайных листьев из маленького бамбукового туеска. Залил водой, выждал несколько секунд, слил первую заварку. Потом залил снова.

Аромат, острый, терпкий, с дымной ноткой, постепенно наполнил комнату, оттеснив запахи гостиницы. Это был запах далёкого дома, горных склонов и неспешного ритуала, который, казалось, натягивал невидимую защитную плёнку между нами и враждебным городом за окном.

Михаил сидел на краю кровати, зачарованно наблюдая.

Ли Вэй разлил чай по пиалам, наполняя каждую лишь на две трети. Он подал первую мне, с почти незаметным, но глубоким кивком. Затем — Михаилу. И лишь потом налил себе.

Мы сидели втроём в молчании, пригубливая обжигающе горячий, горьковатый настой. Чай был крепким, будящим, прогоняющим остатки сна и тревоги. В этом простом действии — совместном молчаливом питье чая — было что-то глубоко успокаивающее и объединяющее.

Однако насладиться второй чашкой не удалось — в дверь постучали.

Парнишка-посыльный, задыхаясь от быстрого бега, вручил мне конверт из той же плотной, кремовой бумаги. Печать была неровной, смазанной.

— Что это? — осторожно спросил я.

— От господина Морозова письмо, — ответил парнишка.

Я дал парню копейку, раскрыл конверт, прочитал.

Александр Андреевич, обстоятельства изменились. Нужно встреться срочно. Жду в конторе нотариуса Федорова (ул. Большая, 12), каб. 4. Безопасно и конфиденциально. Приходите немедленно. П. Морозов.