Знаки. Предупреждения. Границы.

Мы шли теперь с удвоенной осторожностью, вжимаясь в стволы деревьев, вслушиваясь в каждый шорох. Ощущение, что за нами пристально следят десятки невидимых глаз, усиливалось. Нервы натянуты до предела. Я понимал, что мы не просто идем на переговоры. Мы вторглись на священную, тщательно охраняемую территорию. И ее хозяева давали нам понять это на своем, безмолвном языке.

Следы, по которым нас вел Кондратий, стали четче. Не просто отпечатки сапог, а цепочка, ведущая вглубь этого запретного леса. Мы шли по ней, как по канату над пропастью, понимая, что любая оплошность может стать последней.

И вот, впереди, среди стволов, мелькнуло движение. Мы все разом замерли, занося ружья.

— Там… кто-то есть… — совсем тихо произнес Кондратий.

Но можно было и не говорить — мы сами это уже видели.

Из-за огромного, поросшего мхом кедра вышел он.

Не призрак и не дух. Человек. Невысокий, сухопарый, в потертой одежде из синей далембы, стеганой ватной куртке и таких же штанах. На ногах — матерчатые ботинки с глухой подошвой. Скуластое, желтоватое лицо с раскосыми глазами было абсолютно бесстрастным. Прямые черные волосы коротко острижены.

Он стоял неподвижно, словно вырос из земли, и смотрел на нас. В его руках не было видно оружия, но вся его поза излучала спокойную, смертоносную уверенность.

«Китаец?» — с удивлением подумал я, разглядывая незнакомца. И спрятал оружие.

— Добрый день, — громко произнес я, показывая руки — жест, что мы пришли с миром. И вдруг вспомнил приветствие: — Нихао!

Незнакомец не сказал ни слова. Просто продолжал стоять и смотреть. Но родное слово, произнесенное незнакомцем, произвело определенный эффект.

Его взгляд заинтересованно скользнул по моему лицу, по ружью за моей спиной, по фигурам Степана и Кондратия, замерших в боевой готовности.

Время остановилось. Мы пялились друг на друга в звенящей тишине старого леса.

— Здравствуйте, — вновь повторил я, чтобы хоть как-то заполнил эту неловкую паузу.

И медленно, очень медленно, поднял правую руку ладонью вперед, показывая, что она пуста. Левой я осторожно снял оружие с плеча, поставил его на землю. Потом жестом приказал сделать то же самое Степану и Кондратию. Степан, бледный, повиновался не сразу, но суровый взгляд Горбуна заставил его подчиниться.

— Мы пришли с миром, — сказал я громко и четко, разбивая тишину. Я не знал, понимает ли он меня, но тон, надеялся я, должен был быть понятен.

Китаец не ответил. Не моргнул. Казалось, он даже не дышит.

— Мы шли по следам, — продолжал я, делая шаг вперед, но не приближаясь слишком резко. — Мы ищем… хозяев этих мест. У нас есть общий враг.

И тут в воздухе что-то изменилось. Поза китайца, оставаясь неподвижной, стала чуть менее напряженной. Его взгляд, все так же непроницаемый, стал… оценивающим.

Он медленно поднял руку и сделал короткий, отрывистый жест. Не нам, а куда-то в сторону, в чащу.

И из-за деревьев, бесшумно, как призраки, вышли еще двое. Такие же молчаливые, одетые в такую же потертую синюю ткань. Они встали по бокам от первого, завершая картину безмолвного, но абсолютного превосходства. Их трое. Нас — тоже трое. Но они были здесь хозяевами.

Тот китаец, что вышел первым, наконец пошевелился. Он кивком головы показал на мое ружье, лежащее на земле, потом на себя, и снова на лес перед нами. Жест был ясен: «Идите за нами. Без оружия».

Я посмотрел на Степана и Кондратия. В глазах Степана был ужас. В глазах Горбуна — холодная готовность принять любую судьбу. Я глубоко вздохнул. Мы прошли болото и ловушки, чтобы найти их. Отступать было поздно.

Я кивнул.

— Хорошо. Ведите.

Первый китаец развернулся и бесшумно пошел вглубь леса. Двое других пропустили нас вперед и встали сзади, замыкая шествие. Мы направились, окруженные молчаливым конвоем, в самое сердце владений «людей-теней», не зная, ведут ли нас на переговоры или на казнь.

* * *

Нас провели через лагерь, который больше походил на временное стойбище. Десять-пятнадцать человек, все — китайцы, смотрели на нас откровенно враждебно. Никто не улыбался, не здоровался. Взгляды были уставшими, настороженными и жесткими. Лагерь был обустроен с предельной, спартанской простотой: несколько низких, крытых корьем и берестой шалашей, несколько растянутых для просушки шкур соболя и белки, дымок от костра. Ни лотков, ни шлюзов, ни тачек — ничего, что говорило бы о золотодобыче. Они занимались здесь чем-то другим, но чем именно, было неясно.

Нас подвели к одному из шалашей, у входа в котором на колоде сидел человек. Он был старше остальных, лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, но с прямым, твердым взглядом. Одет так же бедно, но в позе читается неоспоримая власть. Вожак.

Я остановился перед ним, слегка кивнул.

— Здравствуйте. Нихао.

Старик медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

— Здравствуй, — ответил он с сильным китайским акцентом, с трудом выговаривая букву «р». — Зачем пришел?

— Меня зовут Александр Громов. Мы ищем… союзников.

— Зачем?

— К вам приходили казаки? Шестеро всадников, во главе с есаулом Дьяковым.

Лицо старика осталось непроницаемым, но в его глазах что-то мелькнуло.

— Приходили. Сказали уходить.

— И мне сказали то же самое. Утром они вернутся. Если найдут мой лагерь на месте — убьют всех.

Старик пожал узкими плечами, словно речь шла о погоде.

— Такова жизнь. Это твои проблемы.

Ах эта тонкая китайская философия жизни… Я скривился.

— Сейчас — да, мои проблемы. Но как только они расправятся с нами, они придут за вами. Вы — на их земле. Они так считают. Они не оставят вас в покое.

— Мы уйдем. Спрячемся. Лес большой.

— Лес большой, но они найдут. К чему все время бежать? Я предлагаю объединиться. Вместе мы сможем дать им отпор. Заставить их отступить.

Вожак покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде презрения.

— Нет. Не нужно проблем. Мы уйдем.

— Я заплачу, — сказал я, чувствуя, что стандартные аргументы не работают. — Золотом. Хорошо заплачу за вашу помощь.

Насмешливая усмешка тронула губы старика.

— Деньги? — он снова пожал плечами. — Мы… в силах заработать сами. — Он обвел рукой лагерь, и его жест показывал не гордость, а нечто иное. Упрямую, выстраданную самостоятельность.

Наступила пауза. Тупик. Я чувствовал, как Степан за спиной нервно переминается с ноги на ногу. Кондратий же, стоявший сбоку, молча изучал лагерь. Его взгляд скользнул по заштопанной в нескольких местах одежде китайцев, по их худым, но жилистым телам, по тому, как они двигались — быстро, без лишних движений, с привычной осторожностью.

Вдруг Кондратий наклонился ко мне и прошептал так тихо, что услышал только я:

— Они каторжные, барин. Беглые. Смотри — шрамы на шее у того, что справа, от кандалов. И другого. И движенья… я их знаю. Настороженные. Такая настороженность с годами вырабатывается — когда все время ждешь удара плетью от надзирателя. С карийских рудников таких привозили. Эти может с других. Но точно каторжане.

Ледяная ясность озарила меня. Всё встало на свои места. Их скрытность. Их нежелание идти на контакт. Их спартанский быт. Это не простые охотники или старатели. Беглые каторжане. Поэтому и не хотят ни с кем связываться. Им лучше найти новое место, чем связываться с властью. Поэтому и к нам не полезли, просто наблюдали за нами, чтобы понять — несем ли мы для них опасность или нет.

Я снова посмотрел на вожака. Не упрямство дикаря, а осторожность загнанного зверя, у которого за спиной — годы неволи и погони.

— Вам не деньги нужны, — тихо, но четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вам нужна безопасность. Уйти — значит снова бежать. Снова прятаться. А казаки будут искать. Всегда будут искать беглых с каторги. Особенно таких… организованных.

Я сделал паузу, давая ему понять, что я раскусил их.