— Ты принесла что-нибудь на свой вкус, или мне снова использовать то, что подвернется под руку? — Тихонов поднялся, его голос звучал лениво, почти скучающе, но в глазах горел хищный интерес.
Марина молчала, чувствуя, как внизу живота снова начинает ныть знакомая, тупая боль. Она вспомнила один из своих самых изматывающих съемочных дней десять лет назад, когда её заставили использовать серию стеклянных расширителей, которые постепенно увеличивались в диаметре. Тогда она лежала на кожаном диване в студии, чувствуя, как стекло растягивает её ткани до предела, и каждый новый предмет вызывал у неё не оргазм, а тихий, сдавленный всхлип, который режиссер приказывал превратить в «крик наслаждения». Сейчас, в этой тесной раздевалке, пахнущей резиной и детскими сандалиями, она ощутила тот же самый паралич воли.
Лейтенант подошел к ней вплотную, и Марина увидела, что в его руке был зажат большой пластиковый стакан из-под йогурта, найденный, видимо, в мусорном ведре или в уголке для поделок. Он медленно провел ребром стакана по её щеке, а затем спустился ниже, к декольте.
— В «Белоснежке» был момент, когда в тебя запихивали всё, что попадалось под руку в подворотне, — прошептал он, толкая её в сторону узкой скамьи. — Давай проверим, насколько ты всё еще эластична, Мальвина.
Марина почувствовала, как холодный край пластика коснулся кожи её бедра, и по телу прошла судорога. Она машинально зажмурила глаза, и в эту секунду пространство раздевалки исчезло, уступив место воспоминаниям о съемках в подвале старого завода. Тогда, девять лет назад, режиссер требовал «максимального реализма», заставляя её принимать в себя любые предметы, которые могли бы оказаться в карманах уличных хулиганов. Она вспомнила ощущение того, как жесткий пластик растягивает её изнутри, создавая чувство распирания, которое граничило с разрывом. В тот раз она кричала от боли, но на монтаже её крики превратили в стоны страсти. Теперь же она была обязана воспроизвести этот сценарий без всяких монтажных склеек, вживую, для одного-единственного зрителя.
Тихонов действовал грубо, без всяких прелюдий. Он заставил её лечь на узкую деревянную скамью, которая впивалась в спину, и одним резким движением раздвинул её ноги. Когда он начал вводить пластиковый стакан, Марина почувствовала, как плоть сопротивляется инородному телу. Это была не та смазанная резина, к которой она привыкла в индустрии; это был сухой, жесткий пластик, который царапал её слизистую. Она почувствовала резкую, обжигающую боль, и из её горла вырвался сдавленный всхлип.
— Не ной, Мальвина, — процедил он, надавливая сильнее, чтобы стакан вошел глубже. — Ты же профи. Вспомни, как ты это делала для миллионов зрителей. Давай, покажи мне этот свой знаменитый «экстаз».
Марина подчинилась. Она активировала тот самый механизм отчуждения, который спасал её в двадцать лет: она представила, что её тело — это просто кусок мяса, инструмент, который сейчас используют. Она начала издавать те самые надрывные, ритмичные стоны, которые когда-то приносили ей славу и деньги. Она выгибалась на скамье, имитируя наслаждение от боли, пока Тихонов с жестоким удовлетворением вбивал пластик в её влагалище, заставляя стенки растягиваться до предела.
Тихонов, заведенный её профессиональной покорностью, не остановился на одном стакане. Он выдернул пластик одним резким рывком, заставив Марину вскрикнуть от неожиданности, и тут же потянулся к полке с детскими вещами, стоявшей прямо над ними. Его рука схватила тяжелый, плотный резиновый мячик для развития моторики — один из тех, что с пупырышками по всей поверхности. Марина в ужасе посмотрела на этот предмет; она знала, что из-за своей формы и плотности он будет входить гораздо болезненнее, чем любой из тех фаллосов, что использовались в индустрии.
В этот момент в её сознании всплыл кадр из фильма «Городские джунгли», где её заставляли использовать массивные силиконовые расширители, которые не выходили сами по себе. Она помнила, как после той сцены чувствовала себя выпотрошенной, как её внутренности казались растянутыми и изношенными, словно старая резинка. Тогда она верила, что это временное состояние, которое лечится отдыхом и дорогими мазями. Теперь же, глядя на мячик в руках Тихонова, она поняла, что эта «растяжка» стала её пожизненным приговором, а раздевалка детского сада — её новой съемочной площадкой.
— Смотри, какой забавный аксессуар, — усмехнулся лейтенант, прижимая пупырчатый шар к её плоти. — Интересно, сколько таких в тебя влезет?
Он начал вводить мяч медленно, с каким-то садистским удовольствием, наслаждаясь тем, как Марина судорожно вцепляется пальцами в края деревянной скамьи. Каждый пупырышек на резине ощущался как отдельный удар, царапающий нежную слизистую. Марина чувствовала, как её тело буквально разрывается надвое, но вместо того чтобы умолять его остановиться, она начала снова стонать. Это был рефлекс выживания: если она будет играть роль «наслаждающейся шлюхи», возможно, он закончит быстрее. Она выгибала спину, имитируя экстаз, хотя на самом деле в её глазах стояли слезы от жгучей, распирающей боли.
Тихонов, заведенный ее профессиональным подчинением, не остановился на одном мячике. Он выдернул его с резким, чавкающим звуком, который эхом разнесся по пустой раздевалке, и на мгновение замер, глядя на ее тяжело дышащее тело. В его глазах читалось почти животное любопытство: он хотел проверить, где заканчивается предел ее эластичности. Марина лежала на скамье, ее бедра мелко дрожали, а внизу живота пульсировала тупая, распирающая боль. Она чувствовала себя как старая, растянутая перчатка, которую снова и снова пытаются натянуть на что-то слишком большое.
— Ты ведь помнишь, как в «Белоснежке» тебе вставляли две бутылки одновременно? — прошептал он, обходя ее и заглядывая в лицо. — Мне всегда было интересно, как ты при этом дышала.
Марина закрыла глаза, и перед ней вспыхнул кадр из того самого фильма: холодный свет софитов, запах дешевого грима и два стеклянных цилиндра, которые буквально раздвигали ее плоть, лишая возможности дажее свести ноги. Тогда она чувствовала себя объектом, деталью сложного механизма, созданного для того, чтобы доставлять визуальное удовольствие тысячам мужчин по ту сторону экрана. Она вспомнила, как режиссер тогда кричал, чтобы она «не зажималась», и как она, задыхаясь, пыталась имитировать оргазм, пока стекло врезалось в ее внутренние стенки. Сейчас, в раздевалке «Звёздочки», эта память стала ее проклятием: она знала, что ее тело способно выдержать почти любой ужас, но эта способность теперь работала против нее.
Тихонов вдруг замолчал. Марина открыла глаза и увидела, что он смотрит на дверь. В коридоре послышался приглушенный детский голос и смех. Это был Коля. Видимо, он решил вернуться за какой-то забытой игрушкой или просто не мог уйти, терзаемый любопытством. Тихонов не вздрогнул; напротив, на его лице появилась хищная, торжествующая улыбка. Он не сделал попытки прикрыться или отпустить Марину. Вместо этого он схватил ее за волосы, заставляя запрокинуть голову и смотреть на него.
— Слышишь? Твой маленький фанат вернулся за продолжением, — прошептал Тихонов, и в его голосе сквозило извращенное предвкушение.
Он не просто не остановился, он решил превратить присутствие ребенка в часть своего перформанса. Марина почувствовала, как его рука с силой прижала её к скамье, а вторая рука потянулась к стопке пластиковых папок, лежавших на соседнем столе. Он выбрал одну из самых жестких, с острым металлическим зажимом по краю. Марина в ужасе замерла. Она вспомнила одну из самых жестоких сцен своего прошлого, когда режиссер заставил её использовать острые грани пластиковых коробок, чтобы добиться «настоящего» выражения боли на лице, которое зритель примет за запредельный экстаз. Тогда она научилась разделять сознание и плоть, представляя, что она — это просто оболочка, в которую что-то вставляют. Теперь она снова включила этот режим, хотя сердце колотилось в горле, заглушая звуки шагов Коли в коридоре.
