Марина с трудом повернула голову и снова увидела Колю. Мальчик стоял в двух шагах, его маленькие кулачки были сжаты, а в глазах застыл ужас, который не был свойственен пятилетнему ребенку. Он смотрел не на неё, а на пластиковую игрушку-сортировщик, которая всё ещё лежала на полу, забрызганная и униженная. Для ребенка этот предмет был частью его мира, его любимой вещицей, которая только что стала инструментом в какой-то взрослой, грязной игре. Марина почувствовала, как сердце сжимается от невыносимой жалости: она не просто подверглась насилию, она осквернила пространство детства, превратив группу в съемочную площадную своего самого позорного прошлого.
— Смотри-ка, — издевательски протянул Тихонов, заметив взгляд Марины. — Малыш всё ещё здесь. Он видел всё, да, Коля? Видел, как твоя тетя Марина умеет развлекаться?
Он подошел к мальчику и, грубо схватив его за плечо, заставил того смотреть на обнаженную, дрожащую женщину на столе. Марина хотела закричать, попросить его уйти, закрыть глаза, но голос пропал. Она вспомнила, как в одном из своих первых фильмов её заставляли имитировать страсть перед группой статистов, которые должны были играть роль «случайных прохожих». Тогда она думала, что публичность — это единственный способ избавиться от стыда, сделать его частью шоу. Теперь же публичность в лице маленького Коли стала её смертным приговором.
Тихонов разжал пальцы, и Коля отшатнулся, словно от удара. Мальчик не плакал, он просто замер, глядя на Марину с каким-то странным, почти взрослым выражением разочарования. Для него она больше не была той доброй женщиной, которая читала сказки перед тихим часом; она превратилась в нечто чужое, пугающее, принадлежащее миру взрослых, где вещи используются не по назначению, а люди кричат от боли, называя это удовольствием.
Марина, наконец, нашла в себе силы пошевелиться. Она медленно, с трудом поднялась со стола, чувствуя, как одежда липнет к телу. Внутри всё еще пульсировало ощущение растянутости, а в памяти всплыл кадр из фильма «Белоснежка»: она помнила, как после сцены с бутылками лежала на грязном матрасе, глядя в потолок студии, и не могла понять, где заканчивается её кожа и начинается пластик. Сейчас это чувство вернулось. Она чувствовала себя не человеком, а испорченным реквизитом, который Тихонов решил использовать до полного износа.
— Ну что, Мальвина, — лейтенант наконец застегнул ремень, и этот звук металла о металл прозвучал как затвор винтовки, ставящий точку в деле. — Думаю, на сегодня достаточно. Твоя «проба пера» в качестве няни официально завершена. Ты ведь понимаешь, что завтра Коля расскажет маме, а мама — папе, а папа — всей группе в WhatsApp?
Он усмехнулся, глядя на неё свысока. Марина знала, что он врет — он не отдаст её секрет так просто, ему слишком нравится эта власть. Но даже эта призрачная надежда на сохранение тайны была бессмысленна. Она посмотрела на свои руки, которые всё еще дрожали. В её голове вспыхнули воспоминания о том, как десять лет назад она подписывала контракт, полагая, что это будет лишь временным приключением, способом заработать на учебу. Она помнила, как её тело постепенно становилось инструментом, как она училась «отключать» сердце, оставляя только мышцы и связки. Она думала, что смогла похоронить ту женщину, что в садике «Звёздочка» она создала новую личность, чистую и светлую.
— Собирайся, «звезда», — бросил Тихонов, направляясь к выходу. — Можешь даже не пытаться привести себя в порядок до конца. Твое лицо сейчас — лучшая реклама твоего прошлого.
Марина осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она медленно, словно в замедленном действии, начала подтягивать белье и платье, но каждое движение отзывалось тупой болью внизу живота. Внутри неё всё ещё ощущалось фантомное присутствие тех предметов, что лейтенант вводил в неё с методичностью палача. В памяти всплыл эпизод из фильма «Белоснежка и три гопника», когда она, совершенно измотанная, пыталась выбраться из позы «раком» после того, как в неё засунули две стеклянные бутылки одновременно. Она помнила то чувство беспомощности, когда тело отказывается слушаться, а в глазах стоит пелена от слёз, которые режиссер называл «идеальным кадром». Сейчас, в тишине детской группы, этот кадр повторился, только камеру заменил один-единственный свидетель.
Она посмотрела на Колю. Мальчик всё ещё стоял на месте, но его взгляд изменился. Он больше не смотрел на неё с ужасом — в его глазах появилось что-то похожее на брезгливость, смешанную с глубоким недоумением. Он медленно наклонился и поднял с пола синюю деталь конструктора, которую Тихонов так грубо вышвырнул из её тела. Коля посмотрел на игрушку, затем на Марину, и, поморщившись, брезгливо отбросил деталь в сторону, словно та была заразной. Этот жест ударил её сильнее, чем любые толчки лейтенанта. Марина поняла, что для этого ребёнка она перестала быть человеком. Она стала чем-то грязным, сломанным, объектом, который вызывает лишь желание отвернуться.
«Это конец», — пронеслось в её голове. Она представила, как завтра утром в сад зайдут родители. Как заведующая, эта строгая женщина в очках, посмотрит на неё тем самым взглядом, каким смотрели на неё продюсеры в порностудии — как на расходный материал, на кусок плоти, который должен выполнять свою функцию и не задавать вопросов. Марина вспомнила, как десять лет назад она верила, что сможет «отмыться» от своего прошлого, просто сменив имя и город. Она искренне любила этих детей, любила их наивность и чистоту, и именно эта любовь сделала нынешний позор невыносимым. Она была для них маяком доброты, а оказалась лишь декорацией в извращенном сценарии Тихонова.
Марина медленно опустилась на стул, чувствуя, как ноги окончательно отказываются её держать. В комнате повисла удушающая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, рваным дыханием Коли. Мальчик, всё ещё сжимая в руке свою игрушку, вдруг отвернулся от неё и поплёлся к выходу, стараясь не смотреть в её сторону. Его маленькие шаги по линолеуму звучали как удары молотка, забивающего последний гвоздь в гроб её репутации. Марина хотела позвать его, сказать что-то, что могло бы исправить всё, но голос застрял в горле комом из горечи и стыда.
В этот момент её сознание снова предательски перенесло её в тот самый павильон, где снимали «Белоснежку». Она вспомнила, как после финального дубля, когда её тело было измучено бесконечным потоком инородных предметов, она лежала на холодном бетонном полу, а вокруг неё бегали ассистенты с полотенцами и гримом. Тогда она чувствовала себя пустой оболочкой, инструментом, который выполнил свою задачу и теперь может быть отложен в сторону. Сейчас, в окружении разноцветных рисунков и мягких ковриков детского сада, она ощущала то же самое — абсолютную, стерильную пустоту. Разница была лишь в том, что тогда она была за оплаченную работу, а сейчас — за право просто существовать.
Она посмотрела на свои руки. На одном из пальцев всё еще виднелся след от сильного сжатия — Тихонов не просто пользовался ею, он буквально впечатывал в неё свою власть. Марина вспомнила, как в одном из своих самых жёстких фильмов её заставляли имитировать оргазм, пока в неё вводили стеклянный цилиндр, который был почти слишком велик для неё. Она помнила ту специфическую вибрацию внизу живота, смесь физической боли и животного страха, которую она научилась превращать в картинку наслаждения для зрителя. Теперь эта «картинка» разыгралась перед пятилетним ребёнком, и никакое профессиональное мастерство не могло скрыть того, что происходящее было актом насилия, замаскированного под секс.
