Марина медленно собирала свои вещи, ощущая, как каждый шаг отзывается тупой пульсацией внизу живота. Она нашла свою нижнюю часть белья, которая была заброшена в угол, и, взглянув на неё, вдруг вспомнила, как в начале своей карьеры её учили «подготавливать» тело к съемкам. Она вспомнила холодные залы ожидания, запах дешевого грима и бесконечные очереди из таких же девушек, которые, как и она, пытались превратить себя в эластичную резину, чтобы вместить в себя всё, что задумал режиссер. Тогда ей казалось, что это своего рода искусство — искусство податливости. Теперь же, в тишине детского сада, эта податливость ощущалась как предательство собственного «я».
Она наконец смогла привести себя в порядок, но ощущение инородности внутри не проходило. Тихонов оставил после себя не только физическую боль, но и ментальный след, который невозможно было смыть водой. Марина подошла к зеркалу и увидела в нем не воспитательницу Марину, а обрывки Мальвины: размазанная помада, покрасневшие глаза и взгляд, в котором застыла покорность. Она вспомнила одну из своих самых жестких сцен, где её заставляли имитировать полную потерю сознания после многочасового марафона с несколькими партнерами. Тогда она просто закрывала глаза и представляла, что находится в другом месте, где её никто не видит и не трогает. Сейчас она попыталась сделать то же самое, но перед глазами стояло лицо Коли.
Её охватил внезапный приступ тошноты. Она посмотрела на игрушки, разбросанные по комнате: пластиковые кубики, плюшевые мишки, цветные карандаши. Всё, что еще утром казалось символами детства и чистоты, теперь выглядело как реквизит в извращенном фильме. Она вспомнила, как в одном из своих проектов «Детский сад порока» декорации были почти идентичны этой группе, и как она, будучи в образе, должна была выполнять самые грязные приказы «директора». Тот фильм был одним из тех, что принесли ей славу, но теперь он стал её персональным адом, материализовавшимся в реальности.
Выходя из раздевалки, она заметила, что в коридоре всё еще стоит какая-то странная тишина. Она замерла, прислушиваясь. Ей казалось, что за каждым углом её ждет новая камера, новый оператор или новый Тихонов, готовый напомнить ей о её «призвании». Она почувствовала, как её тело всё еще вибрирует от того ужаса, который она только что пережила, и эта вибрация была пугающе знакома. Это был тот самый физический отклик, который она испытывала десять лет назад, когда её тело, вопреки воле разума, начинало реагировать на насилие, превращая боль в какой-то извращенный, механический экстаз.
Марина вышла в главный коридор, стараясь идти ровно, хотя каждое движение бедер отзывалось резким, распирающим чувцем. Она чувствовала себя обнаженной даже в одежде, словно на ней не было никакой защиты от мира. Внезапно она заметила на полу забытый кем-то из детей пластиковый конструктор — яркий, ребристый блок, который теперь казался ей не игрушкой, а истязательским инструментом. Она едва не вскрикнула, отшагнув в сторону, и этот инстинктивный ужас заставил её вспомнить одну из самых изматывающих съемок в фильме «Механический рай», где её заставляли использовать массивные, зазубренные фаллоимитаторы из жесткого пластика. Тогда она помнила, как её слизистая сгорала от трения, а режиссер требовал «больше экспрессии», пока она пыталась не потерять сознание от боли.
Она прошла мимо зеркала в вестибюле и на секунду остановилась. Из отражения на неё смотрела женщина с потухшими глазами, чьи губы всё ещё хранили отпечаток грубого напора Тихонова. В этот момент в её сознании всплыл кадр из «Белоснежки»: она лежала в точно такой же позе, раздвинутая и пустая, а сверху на неё смотрели три фигуры, стирающие её личность своими телами. Тогда она думала, что это вершина её карьеры, апофеоз профессионализма — уметь принять в себя всё, что в тебя вбивают, и при этом улыбаться в камеру. Теперь она понимала, что эта «профессиональная деформация» стала её проклятием: её тело, привыкшее к насилию, слишком легко адаптировалось к нему, предательски принимая любые издевательства Тихонова как знакомый рабочий процесс.
Внезапно за спиной раздался голос.
— Марина Сергеевна?
Она вздрогнула так сильно, что едва не упала. Это была коллега, воспитательница из соседней группы, которая задержалась, чтобы заполнить журнал. Марина резко обернулась, инстинктивно прикрывая сумкой пах, словно всё ещё могла скрыть следы позора. Она увидела в глазах коллеги искреннее беспокойство: «Что с вами случилось? Вы какая-то бледная, и волосы...». Марина судорожно поправила прическу, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Ей хотелось закричать, что её только что использовали как дыру для офисных принадлежностей, но вместо этого она выдавила слабую, механическую улыбку — ту самую, которой она когда-то обвороживала зрителей порнографических роликов.
Вернувшись в свою группу, она начала методично убирать вещи. Её взгляд упал на стол, где всё ещё лежал тот самый степлер и пластиковая ложка. Она смотрела на них с тихим ужасом, понимая, что теперь любой бытовой предмет в этом помещении может стать орудием её унижения. Она вспомнила, как в двадцать один год её заставляли использовать в кадре всё, что попадалось под руку: от стеклянных стаканов до тяжелых металлических трубок. Тогда это казалось приключением, игрой на выносливость. Сейчас же, глядя на эти вещи, она чувствовала, как её прошлая жизнь, которую она так тщательно пыталась похоронить под слоями добропорядочной педагогики, буквально пожирает её настоящее.
Марина дошла до своего дома механически, словно в глубоком снотворном. Весь путь она ощущала внутри себя странную, пульсирующую тяжесть. Это было не только физическое последствие действий Тихонова, но и то самое «чувство заполненности», которое когда-то стало её профессиональной меткой. В одном из своих самых известных фильмов десятилетней давности, «Лабиринт плоти», она снималась в сцене, где её тело служило резервуаром для череды массивных игрушек, которые не вынимали из неё в течение нескольких часов, пока она выполняла роль «живой мебели». Тогда она научилась существовать в состоянии постоянного растяжения, разделяя сознание и плоть. Сейчас, идя по привычным улицам своего района, она снова почувствовала этот разлом: снаружи — приличная женщина в бежевом пальто, внутри — измученная Мальвина, чьи стенки всё еще помнят холод пластика и грубость металла.
Зайдя в квартиру, она не стала зажигать свет. В полумраке прихожей она медленно стянула одежду, и ткань с легким треском отлипла от кожи. Опустив взгляд вниз, Марина увидела на внутренней стороне бедра небольшое багровое пятно — след от слишком резкого толчка или, возможно, микроразрыв от использования линейки. Она вспомнила, как после съемок в «Белоснежке» ей приходилось использовать специальные мази, чтобы унять жжение в слизистой, когда стеклянные цилиндры оказывались слишком массивными. Тогда её тело было молодым и эластичным, оно прощало любые издевательства, восстанавливаясь за считанные часы. Теперь же, в тридцать, она ощущала, что каждая такая «встреча» с прошлым оставляет в ней глубокий, не заживающий шрам.
Она прошла в ванную и включила горячую воду, позволяя струям бить в поясницу. Закрыв глаза, Марина представила, что вода смывает не только физическую грязь, но и запах Тихонова, который, казалось, въелся в её поры. Однако воспоминания были настойчивы. Она вдруг отчетливо вспомнила одну из своих самых жестких ролей, где её заставляли имитировать полную потерю воли, превращая её в абсолютный объект. В той сцене её использовали пятеро мужчин, и каждый из них вводил в неё всё новые и новые предметы, пока она не перестала чувствовать разницу между болью и удовольствием. В тот момент она открыла для себя страшную истину: её тело способно адаптироваться к любому уровню насилия, если разум полностью отключится. И эта способность, которая когда-то помогла ей выжить в индустрии, теперь стала её главным врагом.
