А затем старшина купцов заключил союз между верблюжатником и своим сыном и сделал верблюжатника как бы отцом мальчика, и поручил ему заботиться о нем, и сказал: «Возьми эти сто динаров для твоих слуг».

И старшина купцов купил шестьдесят мулов, и светильник и покрывало для Абд аль-Кадира Гилянского[6] и сказал Ала ад-Дину: «О сын мой, в мое отсутствие этот человек будет тебе отцом вместо меня, и во всем, что он тебе скажет, повинуйся ему».

И в этот вечер он устроил чтение Корана и праздник в честь шейха Абд аль-Кадира Гилянского, а когда настало утро, старшина купцов дал своему сыну десять тысяч динаров и сказал ему: «Когда ты вступишь в Багдад и увидишь, что дела с тканями идут ходко, продавай их; если же увидишь, что дела с ними стоят на месте, расходуй эти деньги».

И потом нагрузили мулов, и распрощались друг с другом, и отправились в путь, и выехали из города.

А Махмуд аль-Балхи тоже собрался ехать в сторону Багдада и вывез свои тюки и поставил шатры за городом и сказал себе: «Ты насладишься этим мальчиком только в уединении, так как там ни доносчик, ни соглядатай не смутят тебя».

А отцу мальчика причиталась с Махмуда аль-Балхи тысяча динаров — остаток одной сделки, и Шамс ад-Дин отправился к нему и простился с ним и сказал: «Отдай эту тысячу динаров моему сыну Ала ад-Дину». И он поручил Махмуду о нем заботиться и молвил: «Он будет тебе как сын».

И Ала ад-Дин встретился с Махмудом аль-Балхи, и Махмуд аль-Балхи поднялся и велел повару Ала ад-Дина ничего не стряпать и стал предлагать Ала ад-Дину и его людям кушанья и напитки, а потом они отправились в путь.

А у купца Махмуда аль-Балхи было четыре дома: один в Каире, один в Дамаске, один в Халебе и один в Багдаде; и путники ехали по степям и пустыням, пока не приблизились к Дамаску.

И когда Махмуд аль-Балхи послал к Ала ад-Дину своего раба и тот увидел, что юноша сидит и читает, подошел и поцеловал ему руки. «Чего ты просишь?» — спросил Ала ад-Дин; и раб ответил: «Мой господин тебя приветствует и требует тебя на пир к себе в дом». — «Я посоветуюсь с моим отцом, начальником Камаль ад-Дином, верблюжатником», — сказал Ала ад-Дин; и когда он посоветовался с ним, идти ли ему, верблюжатник сказал: «Не ходи!»

А потом они уехали из Дамаска и вступили в Халеб, и Махмуд аль-Балхи устроил пир и послал просить Ала ад-Дина, но юноша посоветовался с начальником, и тот опять запретил ему.

И они выступили из Халеба и ехали, пока до Багдада не остался всего один переход, и Махмуд аль-Балхи устроил пир и прислал просить Ала ад-Дина.

И юноша посоветовался с начальником, и тот снова запретил ему, но Ала ад-Дин воскликнул: «Я обязательно пойду!»

И он поднялся и, подвязав под платье меч, пошел и пришел к Махмуду аль-Балхи, и тот поднялся ему навстречу и приветствовал его.

И он велел подать великолепную скатерть, уставленную кушаньями, и они поели и попили и вымыли руки. И Махмуд аль-Балхи склонился к Ала ад-Дину, чтобы взять у него поцелуй, но Ала ад-Дин поймал поцелуй в руку и спросил: «Что ты хочешь делать?» — «Я тебя позвал, — ответил Махмуд, — и хочу сделать себе с тобой удовольствие в этом месте».

И затем Махмуд аль-Балхи хотел снасильничать над Ала ад-Дином, и Ала ад-Дин поднялся и обнажил меч и воскликнул: «Горе твоим сединам! Ты не боишься Аллаха, хоть и жестоко его наказанье! Да помилует Аллах того, кто сказал:

А произнеся этот стих, Ала ад-Дин сказал Махмуду аль-Балхи: «Поистине, этот товар поручен Аллаху, и он не продается, и если бы я продавал этот товар другому за золото, я бы продал его тебе за серебро. Но, клянусь Аллахом, о скверный, я никогда больше не буду тебе товарищем!» Потом Ала ад-Дин вернулся к начальнику Камаль ад-Дину и сказал ему: «Поистине, этот человек развратник, и я никогда больше не буду ему товарищем и не пойду с ним по одной дороге». — «О дитя мое, — отвечал Камаль ад-Дин, — не говорил ли я тебе: не ходи к нему. Однако, дитя мое, если мы с ним расстанемся, нам грозит гибель; позволь же нам остаться в одном караване». — «Мне никак невозможно быть ему спутником в дороге», — сказал Ала ад-Дин, а затем он погрузил свои тюки и отправился дальше вместе с теми, кто был с ним.

И они ехали до тех пор, пока не спустились в долину; и Ала ад-Дин хотел там остановиться, но верблюжатник сказал: «Не останавливайтесь здесь! Продолжайте ехать и ускорьте ход: может быть, мы достигнем Багдада раньше, чем там запрут ворота. Ворота в Багдаде отпирают и запирают всегда по солнцу, — из боязни, что городом овладеют рафидиты[7] и побросают богословские книги в Тигр». — «О батюшка, — ответил Ала ад-Дин, — я выехал и отправился с товаром в этот город не для торговли, а чтобы посмотреть чужие страны». — «О дитя мое, мы боимся для тебя и для твоих денег беды от кочевников», — сказал верблюжатник; и Ала ад-Дин воскликнул: «О человек, ты слуга или тебе служат? Я не войду в Багдад иначе как утром, чтобы багдадские юноши увидели мои товары и узнали меня». — «Делай, как хочешь, я тебя предупредил, и ты сам знаешь, в чем твое избавленье», — сказал начальник. И Ала ад-Дин велел складывать тюки с мулов, и тюки сложили, и поставили шатер, и все оставались на месте до полуночи.

И Ала ад-Дин вышел исполнить нужду и увидел, как что-то блестит вдали, и спросил верблюжатника: «О начальник, что это такое блестит?»

И начальник сел прямо и взглянул, и, всмотревшись как следует, увидел, что блестят зубцы копий и железо оружия и бедуинские мечи; и вдруг оказалось, что это арабы[8] и начальника арабов зовут шейх Аджлан Абу Наиб. И когда арабы приблизились к ним и увидели их тюки, они сказали друг другу: «Вот ночь добычи!»

И, услышав, что они говорят это, начальник Камаль ад-Дин, верблюжатник, воскликнул: «Прочь, о ничтожнейший из арабов!» Но Абу Наиб ударил его копьем в грудь, и оно вышло, блистая, из его спины.

И Камаль ад-Дин упал у входа в палатку убитый; и тогда водонос воскликнул: «Прочь, о презреннейший из арабов!», но его ударили по руке мечом, который прошел, блистая, через его сухожилия, и водонос упал мертвый. И пока все это происходило, Ала ад-Дин стоял и смотрел.

А потом арабы повернулись и бросились на караван и перебили людей, не пощадив никого из отряда Ала ад-Дина, и взвалили тюки на спину мулов и уехали.

И Ала ад-Дин сказал себе: «Тебя убьет только твой мул и вот эта одежда», — и стал снимать с себя одежду и бросил ее на спину мула, пока на нем не остались рубаха и подштанники, и только.

И он повернулся ко входу в палатку и увидел перед собой пруд из крови, в котором струилась кровь убитых, и начал валяться в ней в рубахе и подштанниках, так что стал точно убитый, утопающий в крови.

Вот что было с Ала ад-Дином. Что же касается шейха арабов Аджлана, то он спросил у своих людей: «О арабы, этот караван идет из Каира или выходит из Багдада?» И ему ответили: «Он идет из Каира в Багдад». — «Вернитесь к убитым, я думаю, что владелец каравана не умер», — сказал он; и арабы вернулись к убитым и снова стали бить мертвых мечами и копьями и дошли до Ала ад-Дина, который бросился на землю среди убитых. И дойдя до него, они сказали: «Ты притворился мертвым, но мы убьем тебя до конца», — и бедуин вынул копье и хотел вонзить его в грудь Ала ад-Дину. И тогда Ала ад-Дин воскликнул про себя: «Благослови, о Абд аль-Кадир, о гилянец!» — и увидел руку, которая отвела копье от его груди к груди начальника Камаль ад-Дина, верблюжатника, и бедуин ударил его копьем и не прикоснулся к Ала ад-Дину.

И потом они взвалили тюки на спину мулов и ушли, и Ала ад-Дин посмотрел и увидел, что птицы улетели со своей добычей. И он сел прямо и поднялся и побежал; и вдруг бедуин Абу Наиб сказал своим товарищам: «О арабы, я вижу что-то вдали»; и один из бедуинов поднялся и увидел Ала ад-Дина, который убегал. «Тебе не поможет бегство, раз мы сзади тебя!» — воскликнул Аджлан и, ударив своего коня пяткой, поспешил за Ала ад-Дином.