В «Тысяче и одной ночи» действуют различные исторические личности (халифы, эмиры, мусульманские юристы, поэты, музыканты и т. д.), но самую большую роль играет в ней халиф Харун ар-Рашид, реально правивший в Багдаде с 786 по 809 г. и превращенный народной фантазией в легенду, вовсе не соответствующую тому, что известно об историческом халифе из источников. Трудно сказать, почему именно этот халиф удостоился такого интереса со стороны народа. Скорее всего идеализация его образа была связана с теми ностальгическими чувствами, которые жители халифата времен гражданских войн, дворцовых переворотов, упадка престижа правящей династии, произвола иранских и тюркских военачальников (X— XI вв.) испытывали по отношению ко времени экономического и культурного расцвета, на которое пришлось его правление. Харун ар-Рашид фигурирует не только в багдадских сказках, где он часто главенствует, но и во многих египетских, где образ его более схематичен, а роль сводится к «устроению судеб» — соединению любящих («Рассказ об Абдаллахе ибн Фадиле», «Рассказ об Ибрахиме и Джамиле») или коррекции событий в нужном направлении («Рассказ об Ала ад-Дине Абу‑ш-Шамате»).
Современному читателю сказки «Тысячи и одной ночи» могут показаться примитивными, он не найдет в них психологических мотиваций поведения героев и убедительных причинно-следственных связей, соответствующих требованиям, которые он привык предъявлять произведениям художественной литературы. Однако к сказкам Шахразады, как и ко всякому произведению искусства, необходимо подходить исторически, учитывая психологию, характер художественного мышления и жизненный опыт его создателей и потребителей. Рассказчик и слушатель «Тысячи и одной ночи» в значительной мере верил и былям, и небылицам. В арабской средневековой прозе еще сохранялась презумпция достоверности, которая в авторской прозе оформлялась ссылками на источники, откуда та или иная история была почерпнута (некоторые сказки «Тысячи и одной ночи» также начинаются такой ссылкой). Поэтому еще не выработалось представление о необходимости убедительно мотивировать и логически обосновывать происходящее — такая потребность возникнет позднее, когда автор будет нести ответственность за психологическое и причинно-следственное правдоподобие сочиненных им характеров и ситуаций. Кроме того, необходимо учитывать структуру художественного сознания средневекового человека, привыкшего мыслить сложившимися устойчивыми стереотипами. Поэтому кочующие из текста в текст персонажи народной литературы (халифы и эмиры, иногда великодушные и щедрые, иногда злобные и мстительные, их советники — мудрые и благородные в индо-иранских сказках, коварные и корыстные в арабских, богатые купцы, бедные ремесленники, благонравные или, наоборот, коварные и развратные жены, находчивые и энергичные невольницы, страдающие, любящие, испорченные или добродетельные отпрыски в царских или купеческих семьях, маги-огнепоклонники, сводни, колдуньи и т. д.) — всегда скорее типы или амплуа, чем характеры, были ему хорошо знакомы. Слушая какую-либо новую сказку, средневековый горожанин как бы узнавал давно известных ему действующих лиц, заранее понимал, как им надлежит вести себя в том или ином случае и не испытывал потребности в убедительной мотивации их поступков. Это была особая знаковая система, веками складывавшийся особый мир, от авторов-компиляторов и рассказчиков требовались только изобретательность и мастерство в оперировании готовыми компонентами и в словесном оформлении материала.
В сознании средневекового горожанина здравый смысл соседствовал с верой в волшебные силы и в «вероятность невероятного». Представление о том, что человека на каждом шагу подстерегают непредсказуемые опасности и препятствия, соответствовало повседневному опыту жителей Ирака, мамлюкского Египта и других областей халифата, постоянно страдавших от произвола властей и от политической нестабильности. А вера в возможность счастливого поворота судьбы, благого случая, в котором реализовывалась, согласно мировоззрению средневекового мусульманина, милость всемогущего аллаха, помогала сносить бесправие, невзгоды и житейские трудности — поэтому удивительные события, рисуемые Шахразадой в ее сказках, обладали для него внутренней достоверностью.
В огромном общем «фонде», из которого черпали творцы народной литературы, накопилось множество разнообразных сказочных и новеллистических сюжетов и мотивов, создалась целая галерея стереотипных персонажей и выработались общепринятые композиционные и стилистические приемы. Язык и стиль «Тысячи и одной ночи» сложился под влиянием характерного для арабского средневековья культа красноречия. В вычурных сравнениях и красочных описаниях, которыми создатели «Тысячи и одной ночи» щедро украшали свои истории, сказались богатейшая фантазия и замечательное словесное искусство. Однако все эти однотипные, повторяющиеся из сказки в сказку описания, эпитеты, сравнения носили условный характер. Элементы конкретизации можно обнаружить лишь в бытовых сценах и деталях, выписанных под воздействием реальных жизненных впечатлений (в основном в египетском слое свода), но и они носят стереотипный характер. Однако интересно, что при всей условности и клишированности портретных характеристик в некоторых сказках (чаще всего иранского происхождения или сложившихся под иранским влиянием) они играют фабулообразующую роль, вселяя в сердца героев или героинь любовь и, таким образом, составляя основу завязки (например, в «Сказке о Бадр Басиме и Джаухаре» и в «Рассказе об Ибрахиме и Джамиле»).
Поскольку тексты «Тысячи и одной ночи» часто компилировались из готовых «блоков», при создании больших сказок особое значение приобретало мастерство композиции. С этой точки зрения творчество авторов арабских сказок можно было бы сравнить с трудом средневековых ремесленников, создающих ковер из сложной комбинации разнообразных и многокрасочных орнаментов и геометрических фигур. Сказки строятся по-разному: в одних (как во всем своде в целом) использована структура обрамленной повести, то есть повествование, в которое под тем или иным предлогом вводятся другие, имеющие самостоятельное значение рассказы, в других композиция естественно диктуется сюжетом (например, в «Сказке об Абдаллахе земном и Абдаллахе морском», в «Сказке об Абу Кире и Абу Сире» и в других), а в третьих — самый разнообразный материал нанизывается на некую, порой весьма условную, сюжетную нить (поиски возлюбленной, путешествия и прочее).
Включенная в наш сборник нравоучительная «Сказка о Джиллиаде и Шимасе» относится к древнейшему слою свода и в соответствии с индийской традицией строится как обрамленная повесть. Обрамлением в ней служит рассказ о царевиче Вирдхане, которого «ошеломила земная жизнь своими усладами и опутала своими узами» и который, отступив от заветов своего отца Джиллиада и пренебрегая советами благоразумного везиря Шимаса, увлекся женщинами и поддался их влиянию. Он перестал заботиться о делах своего царства и своих подданных и в конце концов по настоянию глупых и легкомысленных жен приказал казнить мудрых советчиков-везирей во главе с Шимасом, что привело к пагубным последствиям для его царства, оказавшегося жертвой сильного соседа. Однажды случайно он подслушал на улице разговор двух мальчиков, из которых один оказался сыном Шимаса, и, поняв из разговора, сколь мудр сын убитого им везиря, приблизил его к себе и с его помощью спас государство, а жен, дававших ему дурные советы, приказал заточить в темницу. В это обрамление вставлено множество небольших назидательных притч, которые по тому или иному поводу рассказывают различные персонажи сказки. Каждая из этих несложных по содержанию и композиции притч, как это было принято в индийской дидактической литературе, завершается несложной моралью. Так, Шимас рассказывает историю о рыбаке, который, увидев в реке большую рыбу — символ житейских соблазнов, — поплыл за ней и поймал ее, но попал «в пучину водоворота», а когда стал молить о помощи, то услышал ответ: «О такой-то, как же ты покинул путь спасения и ввел себя в погибель? Что же помешало тебе выбросить то, что было у тебя в руке, и спасаться». «Я привел тебе, о царь, эту притчу, — завершает свой рассказ мудрый царский советник, — лишь для того, чтобы ты оставил эти ничтожные дела, которые отвлекают тебя от дел полезных, и подумал бы о том, что ты обязан делать, управляя подданными и поддерживая порядок в своем царстве...» Особый интерес представляют напоминающие зерцало «собеседования» Шимаса: с юным царевичем, в котором в популярной форме излагаются основные религиозно-философские проблемы, волновавшие средневековых мусульманских мыслителей и теологов (о сотворении мира, об истинном и ложном, о причине грехопадения, природе добра и зла и т. д.).
