Цветовой образ картины «Иван Грозный» уже вполне определился в 1883 г., ко времени масляного эскиза, ибо его основная красочная гамма целиком отвечает картине: розовая одежда царевича, его зеленые сапоги, красноватый тон всего окружения. Репин устроил у себя в мастерской угол в такой именно расцветке и начал искать позы и движения обоих действующих лиц, наиболее отвечавшие образу, давно уже выношенному в его воображении. Он надел на натурщиков нужные ему костюмы и писал всю сцену так же с натуры, как писал сцену «Не ждали». Отсюда эта потрясающая правдивость и жизненность.
Дополнительные материалы
Чугуевские учителя Репина
В 1863 г. девятнадцатилетний Репин приехал в Петербург для поступления в Академию художеств.
Нужна была немалая решимость, чтобы отважиться на этот шаг. В самом деле, Репин не получил никакого систематического художественного образования. Он и сам не очень верил, что его примут в Академию, особенно после того, как, по приезде в Петербург, его все запугивали, предсказывая неминуемую неудачу.
— Вас забьют на первых же номерах, — уверял его конференц-секретарь Академии Львов, считавший долгом предупредить наивного провинциального юношу о фантастичности его затеи. По совету своего квартирного хозяина, архитектора Петрова, Репин отправляется в «Рисовальную школу на бирже», чтобы как-нибудь подготовиться к поступлению[491]. На самом деле ему не надо было готовиться к испытаниям, — он бы и прямо выдержал экзамены и был бы, вне всякого сомнения, принят в Академию.
Уже в рисовальной школе преподаватели сразу заметили не только талант Репина, но и его исключительную подготовленность, профессиональную грамотность. За первый же рисунок с гипсового лопуха Репин получает первый номер, перекрывая всех своих конкурентов, а через два месяца поступает вольнослушателем Академии художеств, чтобы еще через полгода удостоиться перевода в натурный класс № 1.
В Академии он с первых же месяцев идет вперед гигантскими шагами: в январе 1864 г. получает за рисунки № 4, 3, 4, затем 1, 8, 1 и 1[492].
В чем же дело? Почему так ошибся в своих прогнозах опытный педагог, конференц-секретарь Академии, предсказывавший юноше верный провал?
Потому, что в Петербург, в Академию приехал не просто захолустный провинциал, а Илья Репин, юноша не только стальной закалки, сказочной энергии и исключительной одаренности, но и высокой художественной выучки.
Уже в тринадцать лет Репин делает такие профессионально грамотные вещи, как акварель 1857 г., изображающую знаменитую Топографическую школу в Чугуеве[493], а через два года, в 1859 г., пишет абсолютно умелые портреты своей тетки — А. С. Бочаровой и матери — Т. С. Репиной.
Правда, сохранившаяся от того же года композиция «Бандурист» стоит значительно ниже по качеству, особенно по рисунку, но рисование от себя у художников в большинстве случаев отстает от рисунков, сделанных прямо с натуры[494]. Трудно сказать, самостоятельна ли эта композиция, сделана ли под впечатлением виденной иллюстрации, или заимствована у одного из чугуевских художников. Вероятнее всего, последнее.
В частном собрании в Париже есть еще один портрет матери художника, показывающий дальнейший шаг вперед шестнадцатилетнего мальчика. Портрет овальной формы и изображает Татьяну Степановну до колен, со сложенными на животе, по тогдашнему репинскому обыкновению, руками. На портрете подпись: «1861 года генваря 24-го писал И. Репин в Чугуеве».
В Чугуеве, среди многочисленных живописцев, живших церковными и портретными заказами, был некто Яков Логвинов, о котором неоднократно упоминает Репин. Он писал не только иконы и портреты, но и композиции на различные темы, в числе которых была и картина «Бандурист», изображавшая слепого бандуриста, отдыхающего в степи на холме с мальчиком-поводырем. Бандурист перебирает струны бандуры, а мальчик ему подпевает. Так передают содержание картины современники Логвинова, видевшие ее[495].
На репинском рисунке мальчик-поводырь не подпевает, а дремлет у ног бандуриста. Кроме того, в композиции есть еще третья фигура — мальчика, сидящего на траве и слушающего игру на бандуре. Но нельзя требовать точности в передаче сюжета логвиновской картины, виденной 50–60 лет тому назад. Быть может, эти фигуры были и на картине. Репин мог изменить виденную композицию и наконец мог сочинить свою собственную, сюжет которой был ею навеян.
Но вот перед нами репинское произведение, сделанное в первые же дни по прибытии в Петербург: портрет архитектора А. Д. Петрова, в квартире которого Репин снял комнату. Это небольшая акварель овального формата, виденная мною неоднократно у Репина в Петербурге и в Пенатах.
Посмотрите, как нарисована и вылеплена голова, как поставлены глаза, построен нос, определен рот, выражены редеющие волосы, — чего еще требовать от поступающего в Академию? А этот портрет написан еще до приема в Академию и даже до хождения в рисовальную школу.
Взгляните внимательно на следующую по времени вещь, сделанную Репиным в первые месяцы по приезде в Петербург, на знаменитый отныне «Лопух», его рисунок в рисовальной школе, за который он получил первый номер[496]. Какая точность рисунка, четкость штриха, ясность формы, чувство тона, ощущение материала! Это рисунок зрелого мастера, кое в чем вызывающий в памяти рисунки взрослого Врубеля. А рисунок Воронежского музея, изображающий молодого человека с залихватским пробором, смотрящего на зрителя исподлобья[497]. Как смело и по-новому он взят Репиным, а ведь прошел только год со времени его появления в Петербурге.
Еще раньше этого рисунка Репин пишет свой автопортрет, висевший в Пенатах и очень ценимый автором, давшим его в 1914 г. для воспроизведения в «Ниве»[498]. Посмотрите, как мастерски понята большая форма, какой уверенной рукой построена эта голова, как смотрят глаза.
С этим Репин приехал в Петербург. С такими знаниями ему не за чем было ходить для подготовки в рисовальную школу. Он прибыл уже мастером и, конечно, мог одним из первых поступить в Академию.
Через год он делает такие потрясающие успехи, что Крамской, прославленный «цеховой портретист», уже видит в нем конкурента. Репин создает один за другим такие совершенные в техническом и художественном отношении портреты, как портреты своей тещи Е. Д. Шевцовой и Яницкой, стоящие выше всего, что к тому времени сделал сам Крамской.
Еще через два года, в 1867 г., портретом своего брата, Васи, он совершил бы подлинный переворот в русской портретной живописи, если бы это произведение стало известно его современникам. Портрет никогда не был выставлен до последней репинской выставки в Третьяковской галерее[499]. Так свободно, попирая все традиции, не считаясь ни с какими портретными условностями, бросить в кресло свою модель не отважился бы никто из русских портретистов того времени, да и не одних только русских. А как он в этом году уже рисует группу обнаженных натурщиков, показывает его рисунок стоящего с мечом и сидящего спиной натурщиков, удостоенный 20 декабря первой серебряной медали[500].
Где же приобрел Репин такое необычайное мастерство к 19 годам жизни? Кто были его учителя, эти безвестные труженики-педагоги, воспитавшие в далекой глуши одного из величайших художников? За это одно человечество обязано им вечной благодарностью.
По издавна укоренившемуся обычаю мы склонны историю русского искусства подменять историей искусства Москвы или Петербурга, историю французского искусства — историей искусства Парижа. То же можно сказать про Англию и большинство других стран, за исключением Голландии и отчасти Италии, где имеет место известная топографическая дифференциация.
Между тем Москва и Петербург на протяжении веков представляли далеко не всю Россию, как Париж не был всей Францией.
История русского искусства — русской живописи, русской скульптуры, архитектуры, музыки, театра — никогда не будет полной и правдивой, если не будут учтены достижения всей страны, не будет принята во внимание гигантская творческая потенция всех русских городов и весей. Свежие силы, могучие таланты тянулись в столицы со всех концов русской земли. В Петербурге и Москве их было меньше, чем на периферии. Рождаясь в захолустье, эти будущие силачи непрерывным потоком устремлялись в культурные центры, к свету и теплу, как тянется к ним все живое.
