«После его выхода артель как-то скоро потеряла свое значение и незаметно растаяла»[95].
«Незадолго до этого печального конца на один из артельных вечеров приехал Г. Г. Мясоедов из Москвы, где по его инициативе образовалось Товарищество передвижных художественных выставок. Он приехал с предложением петербургским художникам примкнуть к этому Товариществу»[96].
Ученические годы в Академии художеств
1864–1868
Архитектор Петров. Конференц-секретарь Ф. Ф. Львов. Ф. И. Прянишников. Рисовальная школа на Бирже. Семья Шевцовых. И. Н. Крамской. Поступление в Академию. Денежные затруднения. Конференц-секретарь П. Ф. Исеев. Успехи в рисовании. «Диоген». «Митрополит Филипп».
В тот сумрачный вечер, когда приехавший в Петербург Репин впервые увидел здание Академии, в ее верхних конкурентских мастерских назревал вышеописанный бунт 9 ноября. О самом бунте он узнал довольно скоро, но смысл его стал ему ясен только позднее. Из его рассказов о жизни артели видно, что он говорит не с чужих слов, не пересказывает события понаслышке, а сообщает лишь то, чему свидетелем был сам. Эти рассказы обнаруживают тесную связь Репина с молодыми членами артели, из которых иные были только на 2–4 года старше его. Но установление постоянной связи относится уже к концу зимы.
Сосчитав в своем бумажнике деньги, Репин почувствовал страх: в «Олене» он мог прожить на них самое большое — месяц, а что делать дальше?
Он решил поговорить со служителем гостиницы, который показался ему добрым малым. На вопрос, за сколько ему сдали бы комнату на целый месяц, служитель резонно заметил, что ему нет никакого расчета платить такие большие деньги в гостинице, когда он рублей за 10, а если поторгуется, то и за 6, найдет себе комнату помесячно, по запискам на дверях, конечно, где-нибудь подальше — на Малом проспекте.
И. Н. Крамской. Автопортрет. 1867 г. ГТГ.
«Вышел я, — рассказывает в своих воспоминаниях Репин. — Но меня неудержимо потянуло к набережной, к сфинксам, к Академии художеств…».
«Так вот она! Это уже не сон: вот и Нева и Николаевский мост… Мною овладело восторженное забытье, и я долго стоял у сфинксов и смотрел в двери Академии, не выйдет ли оттуда художник — мое божество, мой идеал».
«Долго так стоял я одиноко; вероятно, было еще рано, и я никакого художника близко не заметил. Вздохнув от всей глубины души, я пошел к Малому проспекту искать комнату».
«На Малом проспекте по записке на воротах взобрался я на четвертый этаж или мансарду, и шустрая хозяйка показала мне маленькую комнату с полусводом; она отдала бы ее за 6 руб. Комнатка мне понравилась, и я стал торговаться, предлагая 5 руб., так как ведь это же довольно далеко от центра.
— Да ведь вы, вероятно, студент, так еще удобнее вам, лишь бы ближе к университету.
— Нет, — смущаюсь я, чрезвычайно польщенный ее предположением, что я студент, — нет, — запинаюсь я, — я намерен поступить в Академию художеств…
— О-о, как хорошо; мой муж художник-архитектор, а мой племянник тоже поступает в Академию художеств».
«Я трепещу от радости, и мы сговариваемся за 5 руб. 50 коп. за комнату в месяц. Мне захотелось сейчас же перебраться в эту комнатку с окном мансарды и начать что-нибудь писать»[97].
На следующий день с утра Репин отправился по всем мастерским иконописцев с предложением услуг; везде с неохотой записали его адрес, обещав уведомить, когда понадобится. Почувствовав, что это безнадежно, он пошел по мастерским вывесок, где также отделывались обещанием уведомить. Репин серьезно начинал беспокоиться за свое дальнейшее существование.
Усталый он зашел в кухмистерскую пообедать. Обед показался ему необыкновенно вкусным, но испугала высокая цена: он стоил 30 коп. Не надолго хватит его запасов, если бы он вздумал каждый день позволять себе подобную роскошь. У него был еще из Чугуева чай и сахар. Он решил покупать черный хлеб и питаться только им с чаем. Хлеб стоил 1½ коп. фунт, чай — 60 коп., а сахар вприкуску тоже был недорог. Старушка, приносившая самовар, дальняя родственница хозяев квартиры, стала поджаривать Репину на плите ломтики черного хлеба. В один из ближайших дней Репин упросил ее попозировать ему в свободную минуту, с чулком. Он с увлечением начал писать с нее этюд на картончике масляными красками. Этюд имел успех, и хозяйка предложила показать его мужу, который уже несколько дней был где-то на работах и не показывался домой.
Но вот он приехал, и вечером старушка сказала Репину, что Александр Дмитриевич Петров спрашивает, может ли он войти к нему.
Репин воображал себе художника-архитектора очень важным господином с брелоками, расчесанными бакенбардами и пробором на затылке, в безукоризненном костюме и белейшем белье, громко, смело выкрикивающим указания и звучно сморкающимся в чистейший платок, освежающий комнату духами. Он был несказанно озадачен, когда на пороге появилась робкая фигура, в халатике, «с меховой оторочкой, рыжего, с бородой, очень скромного, симпатичного человека».
Петров начал расспрашивать своего юного жильца о его планах, желаниях, средствах. Его вопросы показались Репину столь серьезными и важными, что он вдруг совершенно опешил, признался, что, по-видимому, сделал непростительный промах, приняв несбыточную фантазию за возможное. Уж не лучше ли ему, пока не поздно, вернуться восвояси, в Чугуев.
— Что вы, что вы, — остановил его Петров. — Нет, батенька, нет: ведь вы самое важное в жизни вашей сделали — вы Рубикон перешли.
Репин знал, что такое «Рубикон» Юлия Цезаря, и эта фраза в устах пожилого опытного человека, да еще художника, показалась ему убедительной и великой истиной. Он сразу успокоился, хотя в глубине души и до того чувствовал, что ни за какие сокровища сейчас он уже более не покинул бы Петербурга.
Когда Петров увидал его этюд, он одобрил его, сказав, что Репин уже недурной живописец, но прибавил, что, поступив в Академию, он живо переменит свою манеру: «Теперь уж так не пишут, как написана ваша старушка, теперь пишут широкими мазками, сочно». Автору это не очень польстило, и он снова упал духом и вернулся к своей прежней мысли: не уехать ли обратно в родной Чугуев?
— Ну, что вы, — воскликнул Петров. — Уж я вам сказал: Рубикон перешли; возврата назад не может быть. А пока что вы поступили бы в рисовальную школу — там плата 3 рубля в год. Это на Бирже, против Дворцового моста.
Репин через несколько дней записался в эту школу, но так как там можно было заниматься только три раза в неделю и то только по вечерам, то он стал подумывать об Академии, где занятия идут ежедневно с утра до 7 часов вечера.
Узнав у служителя, что за всеми справками надо обращаться к инспектору Академии, он отправился к нему. Дощечка на дверях с надписью «Инспектор К. М. Шрейцер» повергла его в такой страх, что он решил поискать дощечки с менее страшным званием, и, остановившись перед надписью «конференц-секретарь Ф. Ф. Львов», решился позвонить: «Секретарь, кажется, что-нибудь попокладистее», а инспектор — «особа».
Львов как-то невзначай принял его и, посмотрев его рисунки, сказал: «Ну, вам еще далеко до Академии художеств. Идите в рисовальную школу: у вас ни тушовки, ни рисунка нет еще — идите, идите. Приготовьтесь, тогда приходите… В Академии художеств вас забьют, тут вы не знаете, какие силачи сидят. Будете вы пропадать на сотых номерах! Куда вам… Идите, идите…»[98].
В декабре Репин уже работает в рисовальной школе. Главное лицо в школе был директор Дьяконов, высокий старик, с белыми курчавыми волосами, похожий на иконописного «Саваофа». Репин не слыхал ни одного слова, им произнесенного. В начальном классе орнаментов и масок были два учителя — Верм и Жуковский. Несколько рисунков Верма висели на стенах в качестве оригиналов для подражания. Они были нарисованы с таким совершенством техники и чистоты отделки, что около них всегда толпились ученики.
