Я прячусь за зданием и прислушиваюсь. Стрельба стихла, хотя в любую секунду может возобновиться с удвоенной силой.

— Все, что нам нужно, это Хранитель. — Мужской голос. — Отдай ее нам, и мы тебя отпустим.

— Ты только что всех перестрелял, ты, гребаный ублюдок. — Прошло столько времени, а я все еще различаю шотландский акцент Рейчел и ее способность произносить все, что она говорит, как "иди на хуй". — Почему, собственно, ты ждешь, что я тебе поверю?

В этом разговоре есть что-то очень знакомое, и тогда я понимаю, что она тянет время почти так же, как и я, яростно ругаясь. Хотя обычно я бываю более избит.

— К черту все это, — говорит мужчина. — Мы собираемся сжечь тебя и твоего гребаного ребенка, а потом... — Одиночный выстрел обрывает его.

Мне нужна точка обзора получше. Я проскакиваю между парой зданий из шлакоблоков, но отступаю, потому что один из этих придурков преграждает мне путь. На нем камуфляж для пустыни, пара кроссовок "Оукли", а на ремне у него висит изрядно урезанный М4. Это определенно не профи. Здесь нет единообразия.

Я прижимаюсь к стене и достаю бритву. Я не хочу в него стрелять. Глушители не бесшумны. Я слышу, как под его ногами хрустит гравий, когда он идет в моем направлении. Солнце у него за спиной, и я вижу его позицию, но не вижу его. У меня есть только один шанс воспользоваться этим.

Он выходит из-за угла между двумя зданиями, и, хотя я едва перемещаю свой вес, шума достаточно. Он разворачивается, блокируя мою руку, когда я полосую бритвой.

Он тычет пальцем мне в горло, но я наклоняю голову ровно настолько, чтобы он промахнулся. Раздается громкий треск, когда его рука ударяется о стену. Вот что ты получаешь, когда пытаешься быть модным.

Он отступает и наносит мне удар ногой. На этот раз моя очередь блокировать удар. С бритвой. Это отрывает ему ногу чуть выше колена, в основном из-за его собственной инерции.

Когда человек получает серьезную травму, всегда возникает секундная пауза, прежде чем его мозг осознает, что только что произошло. Когда это произойдет, он начнет кричать, и это станет проблемой.

Я полосую бритвой вдоль и поперек, перерезая ему горло, прежде чем он успевает издать хоть звук. Он падает на землю, хватаясь за рану. Он пытается поднять пистолет, но тот запутался в ремне, и даже если бы ему это удалось, его палец на спусковом крючке был бы согнут и искривлен.

Он скоро истечет кровью, но я не знаю, сколько у меня времени. Быстрый удар ножом в грудь проходит сквозь ребра и разрывает сердце. Он умирает менее чем за тридцать секунд.

Я оттаскиваю его назад между двумя зданиями и кладу рядом с мешками с цементом, накрытыми синим брезентом. Я накрываю его брезентом, чтобы выиграть несколько секунд, если кто-нибудь вернется.

К стене здания привинчена металлическая лестница. Я взбираюсь по ней на крышу так медленно и тихо, как только могу. Однажды я попробовал проделать то же самое, только для того, чтобы поднять голову и посмотреть прямо в дуло пистолета. Я бы предпочел не повторять этот опыт.

Мне повезло, и здесь, наверху, нет снайпера, а на близлежащих крышах, насколько я могу судить, их вообще нет. С тактической точки зрения, даже самый тупой воин на выходных захочет, чтобы кто-то прикрывал его сверху. Такое ощущение, что они пытаются покончить с собой.

Я подползаю к краю и, оглянувшись, вижу открытую площадку, покрытую грязью и гравием, на которой около пятнадцати мужчин и женщин в причудливом тактическом снаряжении. Черное, синее, пустыня, лес. На одном из парней надеты болотные сапоги для рыбалки.

Каждый из них прячется за чем-нибудь, что может остановить пулю, и стреляет по одному зданию, бункеру, наполовину засыпанному землей. Спереди есть люк, как на подводной лодке, и боковые прорези, которые, похоже, можно открывать и закрывать изнутри по всей длине дверного проема. Я не могу сказать наверняка с того места, где я нахожусь, но думаю, что по бокам их может быть больше.

Я гадаю, для чего они нужны, когда получаю ответ. Из одного из них высовывается ствол винтовки и стреляет. Рыбак Уэдерз падает с оторванной половиной головы.

Я бы сказал, что Рейчел пока неплохо справляется со своими обязанностями. За ее дверью около дюжины трупов в черных комбинезонах. Но это всего лишь приманка. Ответственные маги, потому что именно маги всегда являются главными, хотят посмотреть, на что она способна и как она это делает. Они, вероятно, единственные профессионалы в этой компании.

Они будут держаться в стороне и попытаются найти способ прорваться через эту дверь. В конце концов, они это сделают. Я надеюсь, у нее будет гораздо больше боеприпасов.

Настоящая проблема будет исходить от этих магов. Я чувствую, как трое из них произносят заклинания в поисках слабых мест в бункере, которые они могут использовать без защиты.

Я почти уверен, что мне придется убить их всех. Мне нужно поговорить с Рейчел, и я предпочел бы сделать это, пока она еще дышит. Они делают это менее вероятным.

А потом я смотрю на трупы, которыми они усеяли территорию, и вижу ребенка лет пяти-шести, лежащего в собственной крови, которая растеклась по земле. Его мертвые глаза смотрят на меня.

"Почти уверен" превращается в "Обязательно сделаю это самым мучительным из возможных способов".

Смерть, это данность. Как камни или воздух. Она не осознает себя. Она не выбирает, кому умирать. Она не делает различий. Ей все равно. Это случается со всеми нами.

Но страдания, это то, что причиняют нам другие люди. Никто из нас не должен страдать. Мы все можем положить этому конец. Вот только люди, это гребаная мразь, которая убьет пятилетнего ребенка, если он встанет у нее на пути.

Большинство убитых похожи на гражданских, на туристов. Мужчины, женщины, девочки, мальчики. Там внизу по меньшей мере два десятка трупов, на которых нет ни оружия, ни тактического снаряжения.

Стрелки перестреляли всех, кто попадался им на пути, и я убью каждого из них за это. Да, я понимаю всю иронию ситуации.

У этих псевдосолдат у всех штурмовые винтовки. С учетом этого, а также магов, даже при наличии фактора внезапности я не смогу справиться со всеми.

Вся эта кровавая бойня наводит меня на мысль. Может быть, мне вообще не придется с ними сражаться. Я прячусь за кондиционером и обдумываю план. У меня должно хватить сил на заклинание, которое я задумал, без обращения к резервуару, но мне придется сделать это сразу после. Как только я применю магию, я вспыхну, как лесной пожар, а учитывая то, что я задумал, сил у меня может и не остаться.

Но мне не терпелось это сделать с тех пор, как я вернулся. Как кто-то недавно заметил, самое сложное в этом деле, знать, как что-то делать. И благодаря воспоминаниям Миктлантекутли я знаю, как делать многое из того, чего не делал раньше.

Здесь, на крыше, полно всякого хлама. Ветер пустыни разносит мусор, листовки, камни. Бумажные амулеты, это заклинания, написанные на листке бумаги или на чем угодно еще, затем скомканные и брошенные на землю, где они взрываются, как граната. Чем больше энергии вы в них вкладываете, тем мощнее заклинание, когда оно сработает.

Однажды в Лос-Анджелесе я столкнулся с таким, что вызвало землетрясение. Это продолжалось недолго, но разрушило здание, в котором я находился.

Я нахожу увесистый камень, достаю маркер и начинаю наносить на него руны. В этом нет особой необходимости, в конце концов, вам не нужно записывать v= u +at, чтобы заставить вашу машину двигаться, но именно так я этому научился, а от старых привычек трудно избавиться. Это не заклинание. Они больше похожи на клей, который скрепляет заклинание.

Как только я это делаю, я концентрируюсь на заклинании, мысленно соединяя нити воедино, прежде чем приступить к делу. Несколько раз я терял нить, и мне приходилось начинать сначала, но в конце концов у меня получилось то, что, как мне кажется, должно сработать. Если нет, что ж, это полный отстой.