Я ускорил этот процесс для всех, кто навсегда избавился от своих обидчиков. У них в жизни было достаточно дерьма, и после смерти оно им было не нужно.

На самом деле в Миктлане нет ада. Просто на пути к финишу много неприятных пит-стопов. Иногда я специально парковался на нескольких... ладно, на некоторых из них было много людей. Они не скоро выберутся из этих ям.

Я скучаю по этому. Больше, чем я ожидал. На меня накатывают волны, я не могу назвать это ностальгией, тоской по чему-то? Давайте начнем с тоски. Я скучаю по этому месту, я скучаю по Миктекачиуатлю. Я скучаю по тому, как помогал душам пройти через все то дерьмо, от которого они страдали и заставляли страдать других.

Я скучаю по искуплению. Лас-Вегас далек от искупления.

Итак, что мне делать? Побродить по Стрип-Стрипу? Поиграть в игровые автоматы? Быть туристом в Лас-Вегасе почти так же привлекательно, как прибивать к заднице бубен и трясти "Джингл Беллз".

За все это время у меня не было ни минуты, чтобы по-настоящему задуматься о том, что я делаю и зачем я это делаю. Я мог бы найти темный уголок в клубе, напиться и подумать о своих грехах.

Черт, это заняло бы всю ночь. Вместо этого я возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать и думаю о Габриэле.

Она потратила годы на то, чтобы придумать, как воскресить меня из мертвых. Или, по крайней мере, мою человеческую часть. Остальная часть меня все еще играет роль экскурсовода в Миктлане и не дает потоку душ прерваться.

Почему? Я знаю, отчасти это было связано с тем, что только я мог что-то сделать с бутылкой Дариуса, хотя и не так много, как мы оба надеялись.

Мы поссорились из-за этого. Не то чтобы сильно. У нас бывали и более серьезные ссоры. Никто не истекал кровью, никто не ломал ребра. И когда я сказал ей, что она не должна была возвращать меня ради этого дерьма, она застала меня врасплох.

— Ты был мне нужен.

У нас всегда были непростые отношения. Сомневаюсь, что у кого-то из магов они были простыми. Мы пытались убить друг друга, спасали друг друга, прикрывали друг другу спины. Мне просто никогда не приходило в голову, что между нами может быть что-то большее.

Или приходило?

— Привет, — говорю я, когда Аманда берет трубку.

— Ты что, пьяным дозвоном меня набрал?

— Нет. Да. Вообще-то, я не думаю, что это считается, если только ты не звонишь бывшему, а мы с тобой никогда не встречались. И я в этом уверен, потому что ты не набросилась на меня с ножом и не попыталась сожрать мою душу.

— Я бы сказала, что тебе нужно тщательнее выбирать романтических партнеров, но это было бы лицемерно, не так ли? О боже. Так вот зачем ты звонишь, да?

— Ты ее любишь?

— Именно поэтому ты и звонишь. Ладно, подожди.

Она кладет трубку, и я слышу, как она что-то ищет на заднем плане, слышу звон стекла.

— Я хотела сделать коктейль, — говорит она, — но мне нужно наверстать упущенное, чтобы быть на твоем уровне. Так что у меня есть бутылка "Егермейстера" и соломинка.

— Почему ты так себя ненавидишь?

— Эй, дружище, не только у тебя есть право ненавидеть себя.

— Справедливо, — говорю я. — Вернёмся к моему вопросу. Ты её любишь?

 — Без дураков? Не думаю, что я вообще понимаю, что это значит, — говорит она. — У меня были случайные связи и пара более длительных отношений, но, боже мой. Мне двадцать три, Эрик. Большинству людей в моей жизни было больше ста. Не самый лучший пример для подражания. Я не знаю, что делаю.

 Об этом легко забыть. Аманда, кажется, держит себя в руках, но она такая же, как и все мы. Она просто действует по наитию, как может.

Я помню, как после драки в борьбы без правил захотела отпраздновать это пирогом. Ее энергия, ее неподдельный энтузиазм были такими, как будто она была настоящей. Ребенок, которому не терпелось получить пирог. А потом кто-то взорвал ее машину, и покупка пирога пошла прахом.

— Я открою тебе секрет. Даже старики не понимают, что, черт возьми, они творят.

— Это относится и к богам?

— Тем более, — говорю я. — Если встретишь человека, который скажет обратное, знай, что он полон дерьма. Ты спала? Больше двадцати минут за раз?

— А Ты спал?

— Может быть, двадцать пять, — говорю я. — А потом появляются клоуны из ночных кошмаров.

— То же самое. Мой отец, мой дядя, вся моя чертова семья. Теперь я главная. Я не знаю, как быть главной. Я уже получаю электронные письма и телефонные звонки с просьбами об аудиенции. Аудиенции. Не "привет, можно я заскочу поболтать", а настоящие, блядь, посетители. Я одна, Эрик. И мне страшно. И мне не с кем поговорить, кроме тебя. Насколько это хуево? Моя тетя слишком коварна, чтобы выпускать ее из клетки, я не могу убить своего дядю, иначе у меня лопнет голова, а моя девушка мертва и заморожена, ожидая, когда ее душа вернется в тело. И я даже не знаю, случится ли это вообще.

— Ты не одинока, — говорю я.

— Я знаю, что ты меня прикроешь, — говорит она. — По крайней мере, я знаю, что ты боролся и все, что ты сделала для меня и моей семьи.

— Я говорю не о себе. У тебя есть друзья в Университете Южной Калифорнии. Люди, которым ты небезразлична. Холт, Джордан. Другие студенты.

— Нет, — говорит она. — Я пыталась. Теперь все по-другому. Я была гребаной принцессой, а теперь я королева. У всех, черт возьми, я не знаю. Как будто они чувствуют, что должны уважать меня, иначе я их подожгу или что-то в этом роде. Мне звонят люди со всех концов света, от Кастаика до Лагуны.

— Мне знакомо это чувство, — говорю я. — Для меня это не столько странное уважение, сколько "держись подальше". У меня всегда была репутация, но что теперь? Я на самом деле напугал группу вышибал-магов прошлой ночью, когда назвал им свое имя.

Она смеется.

— Боже мой. На это было бы интересно посмотреть. Это из-за драки? Я сожалею об этом.

— Не стоит. Это была моя идея.

— Ты любишь ее? — спрашивает она, переводя вопрос обратно на меня.

— Вроде того, — отвечаю я. — Я доверяю ей, чего никогда не думал сказать о ком-либо, и я ее чертовски уважаю, но я знаю, что это не одно и то же. Но, и вот тут-то все и становится странным... еще более странным... я все еще не могу забыть свою бывшую жену. Такое чувство, что я вошел в свой дом и обнаружил, что она перевезла все свои вещи к своему новому парню, пока я ходил за продуктами или что-то в этом роде. Прошел всего месяц.

— Честно говоря, я не могу себе представить, каково это.

— Больно, — говорю я. — Хотя и не так сильно, как было. Мой уход, или изгнание, или как бы вы это ни называли, было лучшим, что могло случиться в той ситуации. Теперь у нее есть настоящий Миктлантекутли. Что-то без всей этой надоедливой человечности. Но все равно отстойно.

— И Габриэла это сделала.

— Да. Это немного усложняет ситуацию. Не так сильно, как я ожидал. Ты же знаешь, мы ее вернем.

— Знаю, — говорит она. — Но потом я забываюсь, меня накрывает, и мне кажется, что я теряю ее снова.

— Я понимаю. Возможно, даже лучше, чем ты думаешь. Я не силен в том, чтобы цепляться за надежду. Но ты же знаешь, что я поддержу тебя, что бы ни случилось, верно?

— Да, — говорит она.

— Я знаю, что не очень хорошо тебя знаю, — говорю я, — но за последние несколько дней я кое-что понял.

— Что именно?

— Ты очень похожа на своего отца. С тобой все будет в порядке.

Молчание длится так долго, что я начинаю думать, не повесила ли она трубку.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Я очень ценю это. Пожалуйста, не попади под машину.

— Этого не случится. Смерть, это как Гранд-Каньон. Посмотрел один раз, и хватит. Я протрезвел, так что пойду посплю на пустой кровати в секс-клубе. Или на занятой. В данный момент мне все равно.

— Может, тебе это и пойдет на пользу, — говорит она. — Ладно. Спокойной ночи, Король Мертвецов.

— Спокойной ночи, Королева Лос-Анджелеса.

Как правило, не стоит есть в стриптиз-клубе. Учитывая, что там происходит — и я не имею в виду танцовщиц или персонал, — доверять еде нельзя. Не стоит размахивать фонариком, если хотите сохранить аппетит, вот что я хочу сказать.