Отсюда следует, что искусство не может существовать в отрыве от правды и справедливости, что проводниками их служат наука и мораль, а само искусство лишь их помощник и что поэтому первый его закон — уважение к нравственности и разуму. Прежние школы, как классическая, так и романтическая, утверждали, напротив… что искусство не зависимо от всякого нравственного и философского контроля и существует само для себя»^[271].

«Против этой-то упадочной теории искусства для искусства открыто и энергично восстает и протестует Курбе, а с ним вся современная школа, называемая теперь реалистической… Цель искусства — помочь нам познать самих себя через раскрытие всех наших мыслей… стремлений, добродетелей, пороков, смешных сторон и тем самым способствовать воспитанию в нас достоинства и совершенствованию нашей личности»^[272].

«Курбе хотел показать [в „Возвращении с конференции“] не более или менее смешную сценку с пьяными, даже не контраст… между общепринятым представлением о духовенстве и нарушением закона о появлении в нетрезвом виде… Курбе хотел показать полное бессилие религиозной дисциплины… поддержать в священнике строгую добродетель, которой от него требуют… хотел показать, что священник не столько лицемер и вероотступник, сколько жертва своей профессии»^[273].

«Я не останавливаюсь на недостатках его произведений: неточности перспективы и пропорций, несколько однообразных темных тонах… некоторой небрежности… тенденции и карикатурности… иногда грубости, переходящей в нечто шокирующее, что, на мой взгляд, объясняется отсутствием единства между его искусством и его принципами. Словом, я не собираюсь обсуждать техническую сторону искусства Курбе: здесь я не авторитет. Я остаюсь в пределах своей области — идеи, стоящей за произведением и школой…»^[274].

«Курбе скорее художник, чем философ, и ему не приходили в голову те мысли, которые я здесь изложил… Он, разумеется, отнюдь не сознательно вложил в „Священников“ ту мощь, которую я вижу и подчеркиваю в этой картине… Но даже если допустить, что все усмотренное мной в его персонажах — мое воображение, мысль все равно остается…»^[275].

«Курбе — настоящий художник по таланту, по нравственному облику, по темпераменту и как таковой не свободен от претензий, предрассудков, ошибок… Наделенный сильным и ясным умом, он мыслит как зрелый человек, но, несмотря на это, он всего лишь художник: он не умеет ни говорить, ни писать, и от его классического образования сохранилось мало следов. Хотя сложен он как Геркулес, перо для его руки тяжелей, чем брусок железа для детской ручонки. Говорит он длинными периодами, а мысли у него отрывочные; у него бывают отдельные озарения, более или менее верные, иногда удачные, часто софистические… Курбе можно определить так: очень умный человек, все способности которого сконцентрированы в одной области… Курбе считает себя самой независимой и своеобразной личностью среди художников. Да, независимый по темпераменту, характеру, воле, как балованные дети, которые делают только то, что хотят. Да, личностью, в том смысле, что он слишком занят собой и немного фанфаронствует от тщеславия; наиболее уязвимы его картины именно там, где они обнаруживают его индивидуальность… Курбе не изобрел ни реализма, ни идеализма, ни натуры… Правда состоит в том, что Курбе в своем реализме один из самых великих наших идеалистов…»^[276].

Взгляды Прудона на социальное назначение искусства давно опровергнуты, но он проявил необыкновенную проницательность в анализе если уж не работ Курбе, то его характера. Тем не менее Золя энергично протестовал против подхода Прудона к художнику: «Прежде всего… я крайне огорчен, что Курбе впутан в эту историю. Я предпочел бы, чтобы Прудон избрал в качестве примера кого-нибудь другого, и не такого художника, а бездарного живописца. Больше того, философ нарядил Курбе в чужое платье… Курбе у Прудона — это оригинал, пользующийся своей кистью, как школьный учитель розгой. Получается так, что даже самое незначительное его полотно проникнуто иронией и поучением… Не спорю, отдельные вещи художника, может быть, и преследуют сатирические цели… Для меня же Курбе просто личность… Если Курбе, которого считают гордецом, черпает свою гордость из уроков, которые он нам дает, я готов отправить его обратно в школу. Пусть он знает, что он хоть и великий человек, но всего лишь бедный невежда… Он лишь гений правдивости и мощи… Пусть же он этим удовлетворится… Курбе — единственный художник нашего времени; он из породы художников, пишущих плоть, его братья… Веронезе, Рембрандт, Тициан. Прудон, как и я, видел картины, но видел их по-другому — с точки зрения чистой идеи, не обращая внимания на живопись. Полотно для него — это сюжет; пишите в красных, пишите в зеленых тонах — ему-то что?.. Я люблю Курбе безусловно, Прудон — только относительно… Его [Прудона] рациональное искусство, его реализм представляет собой, по правде говоря, отрицание всякого искусства… Напротив, мое искусство есть отрицание общества, утверждение индивидуальности, свободной от всех правил и социальных заказов»^[277].

Сам Курбе, разумеется, был в восторге от книги, которую целиком считал данью восхищения его творчеством; главы, где он не упоминается, не произвели на него впечатления. «Это самая великолепная вещь, какую можно себе представить, — писал он к Кастаньяри, — и это самое большое благодеяние и самая большая честь, которую может желать для себя человек. Никогда ни с кем ничего подобного не происходило. Такая работа, написанная таким человеком и посвященная одной индивидуальности! Это потрясающе. Весь Париж завидует и расстраивается. Это увеличит число моих врагов и сделает из меня беспримерную личность»^[278].

Осенью 1863 года Курбе уехал из Парижа в Орнан. Сенсация, произведенная «Возвращением с конференции», скорее подхлестнула, чем обескуражила его, и он решил написать еще по крайней мере две картины, высмеивающие пороки духовенства, но дело не пошло дальше набросков. Вместо этого он написал несколько менее спорных полотен: портрет своего друга Феликса Годи — богатого землевладельца и страстного охотника; «Буксировку на берегах Лу» и «Женщину весной» — обнаженную женщину, изображенную со спины: она окунает ногу в ручей, подставив руку под сверкающую струю воды. Фигура гораздо тоньше и грациознее массивной «Купальщицы» 1853 года. «Курбе сейчас, вероятно, в Орнане. Если Вы его увидите, постарайтесь как можно дольше удержать его дома. Ему необходимо вновь окунуться в мир природы. Он говорил Сент-Бёву, что хочет написать еще одну картину „Кюре“. По-моему, это будет ошибкой… Пусть Курбе пишет пейзажи своей провинции, сцены домашней жизни. Здесь его истинное призвание; но избави бог, пусть остерегается символизма и сатиры, для которых он не создан»^[279].

Шанфлери был прав. Пейзажи, портреты и натюрморты Курбе имели куда больший успех, чем его живописные комментарии к жизни общества. Однако сам художник не соглашался с этим и уже начал работать над новой большой картиной, «Иппокрена», аллегорией, высмеивающей романтическую поэзию. В картину он ввел портреты нескольких друзей и знакомых, в том числе Бодлера, Пьера Дюпона и Теофиля Готье. Произведение так никогда и не было завершено по причинам, изложенным в письме к Кастаньяри от 18 января 1864 года: «Вся моя жизнь — цепь несчастных случаев. Я начал эпическую картину, серьезную, хотя и смешную сатиру. Я уже написал две трети этой вещи, которую собирался показать на предстоящей выставке [Салон 1869 года], но вчера, в воскресенье, пошел пообедать с одним из моих друзей; в мое отсутствие кто-то [сестра Жюльетта] вошла ко мне в мастерскую через дверь, к которой был прислонен мой мольберт. Мне казалось, что я наглухо запер ее. Дверь, открываясь, толкнула ножку мольберта, картина покачнулась и упала на стул, который и продырявил холст в самой середине. Прощай, картина! Начинать сначала у меня нет времени. Эта картина представляла собой сатиру на современных поэтов. Я свел поэтов в священной долине, орошенной водами Касталии и Пермесса, и они пьют у меня из Иппокрены. Прощай, Аполлон; прощайте, музы; прощай, великолепная долина, которую я уже написал; прощай, Ламартин, со своей сумой и лирой; прощай, Бодлер, с нотами в руках; пьющий Пьер Дюпон; Гюстав Матье, с гитарой и в матросской шляпе; Монселе, сопровождающий их с обычным своим скептическим видом. Источник, незримый для современной армии Аполлона, был отчетливо виден на первом плане публике. Это была красивая обнаженная женщина (как в „Источнике“ г-на Энгра), прекрасная натурщица из Парижа. Возлежа на замшелых камнях, она плевала в воду, которая отравляла всех несчастных, кто пил. Одни уже висели, другие тонули. Теофиль Готье курил чубук, вокруг него хлопотала альмея. Не могу Вам все пересказать: если бы картины можно было пересказывать словами, их незачем было бы писать. Прощайте, упреки друзей, прощайте, нападки критики; прощай, гнев поэтов против ненавистного реализма! На очередной выставке опять не будет ничего веселого… Тем не менее я от нее не отказываюсь… и начну новую картину… Зима здесь великолепная, и я чувствую, что полон творческих сил»^[280].