Режис Курбе родился во Флаже 10 августа 1798 года. 4 сентября 1816 года, в возрасте восемнадцати лет, он женился на Сильвии Удо, родившейся в Орнане 11 июля 1794 года и, следовательно, четырьмя годами старше его. Это была красивая, скромная и тактичная женщина, преданная жена и нежная, отзывчивая мать. Наделенная большей долей здравого смысла, чем ее непрактичный муж, г-жа Курбе занималась не только домашним хозяйством, фактически она управляла фермами и виноградниками, следила за посевом и уборкой, вела счета, продавала урожай и тактично, но твердо обуздывала чудачества супруга.

За Гюставом, первенцем и единственным сыном, последовали четыре дочери, все до одной родившиеся в Орнане. Кларисса (полное имя Бернардина-Жюли-Кларисса) родилась 9 сентября 1821-го и умерла в Орнане 29 декабря 1834 года в столь юном возрасте, что детские воспоминания брата о ней, видимо, быстро изгладились, и в более поздние годы он редко упоминает ее имя. Зоэ (Жанна-Тереза-Зоэ), появившаяся на свет 26 августа 1824 года, была нервной, легко возбудимой девочкой и с возрастом превратилась в бестактную, злоязычную, сварливую бабу, бельмо на глазу у всей семьи, в особенности у брата. Она причиняла ему бесконечные огорчения, а ее неуравновешенность, необъяснимая тогда для него и остальных членов семьи, привела к отчуждению между ними, которое так никогда и не было преодолено. Третья сестра, Зели (Жанна-Зели-Мелаида), родилась 1 августа 1828 года. Тихая, спокойная, кроткая, сентиментальная и набожная, она — видимо, по причине слабого здоровья — оказалась исключением из правил среди своих энергичных, шумливых родственников. Младшая, Жюльетта (Бернардина-Жюльетта), родившаяся 14 декабря 1831 года, была ближе всех к наследственному типу Курбе: крепкая, напористая, уверенная в себе чуть ли не до самодовольства, но суховатая и наделенная задатками старой девы. Самая отдаленная от брата по возрасту, она была ему ближе всех по духу. Их взаимная привязанность никогда не ослабевала: они неизменно понимали друг друга, полагались друг на друга и поверяли друг другу свои мысли.

В 1864 году друг художника Шанфлери вывел членов семьи Курбе в своем романе «Девицы Туранжо». Мишель, старший сын, студент-юрист, — почти точная копия самого Курбе. Занятие отца — «покупать, сносить и заново отстраивать дома… Он без устали носится по улицам города, подгоняя столяров, слесарей, каменщиков, плотников. Он неутомим, как олень, которого травят собаки… Г-н Туранжо — человек с идеями, изводящий жену замыслами, которые постоянно возникают у него в голове и сорок лет подряд дают ему основание заявлять: „Я сделал себе состояние“, хотя, сказать по правде, сделал он только одно — промотал наследство»^[6]. Г-жа Туранжо, «превосходная женщина, обожавшая сына, была именно тем противовесом, в каком нуждался такой муж»^[7]. Она вместе с одной из дочерей, Жюльеной (Жюльеттой), поглощена стряпней и хлопотами по дому; они постоянно заняты и постоянно улыбаются. Остальные сестры, обремененные куда меньшим числом обязанностей, не столь довольны жизнью. «Старшая, мадемуазель Кристина (Зели), — девушка с томными черными глазами, порой оживляющими ее болезненное лицо. Каждая улыбка стоит ей усилий… Кристина словно завидует энергии своей сестры Жюльены… Бедная девушка страдает от неумения проявить те душевные сокровища, которыми обладает… Ее нежный и печальный голос как бы скрывает тонкую меланхолическую душу, замкнувшуюся в себе…»^[8]. Но самой странной из сестер выглядит в романе — какой была и в жизни — Эммелина (Зоэ): «Ум, в котором из-за чтения чужестранных романов царит полный хаос. Не успел я переступить порог, как мадемуазель Эммелина принялась докучать мне бесконечными расспросами о Париже, где для нее существуют лишь драмы и романы. Больше всего ее интересует частная жизнь знаменитых людей… Несмотря на свои романтические представления, мадемуазель Эммелина — довольно милая особа»^[9].

Вечера на ферме Курбе во Флаже или городском доме в Орнане часто посвящались музицированию — развлечению, в котором участвовало большинство членов семьи. Каждый играл на каком-нибудь инструменте: г-жа Курбе на флейте, Зели — на гитаре, Жюльетта — на рояле в Орнане и фисгармонии (находящейся теперь в деревенской церкви) во Флаже, а Гюстав сочинял и во весь голос распевал песенки, написанные нерифмованным стихом и обычно представлявшие собой заимствования или переделку народных песен Франш-Конте. Он воображал себя музыкантом, с характерным для него тщеславием считая себя первоклассным композитором и превосходным исполнителем. Семья, равно как немногие друзья и соседи, обладавшие привилегией посещать эти концерты, принимала такую самооценку за чистую монету, но, по мнению более искушенных слушателей, стихи его были по-любительски неумелы, а пение отличалось скорее громкостью, чем мастерством исполнения. Порой в семейных концертах принимал участие кое-кто из соседей, в том числе Альфонс Промайе — сын орнанского органиста, выросший вместе с Гюставом и остававшийся ему верным другом целых сорок лет.

Ребенком Гюстав подавал надежды, что учиться он будет блестяще. Двоюродный брат его матери, профессор юридического факультета в Париже Франсуа-Жюльен Удо, в письме от 7 января 1830 года хвалит родителям Гюстава их десятилетнего сына: «Расцелуйте за меня вашего маленького писателя: его письмецо — прелестный сюрприз, лучше всякого новогоднего подарка. Почерк у него четкий, фразы хорошо построены, и мне, его педантичному кузену, хотелось бы писать не хуже, чем он…»^[10]. А супруга профессора добавляет: «Благодарю, милый Гюстав, что ты не забыл сообщить мне о своих успехах. Поздравляю: ты уже сейчас мог бы занять место секретаря мэрии. Побольше упорства! Иди вперед, не трать время зря, чтобы ни о чем не жалеть, когда подрастешь»^[11].

Однако надежды, которые подавал в этом отношении Гюстав, так и не осуществились. В следующем, 1831 году его определили в «малую» орнанскую семинарию — духовное учебное заведение, подчиненное Безансонскому архиепископству, но предназначенное для обучения как будущих священников, так и мирян. Школа эта существует до сих пор, хотя здание, в котором она размещалась во времена Курбе, заменено большим и крайне уродливым современным строением. Гюстав проучился в семинарии шесть лет и, с точки зрения преподавателей, потратил эти годы в основном зря: он упорно отказывался заниматься, и отметки его были неизменно плохими. Много лет спустя друг и соученик Гюстава Макс Бюшон, поступивший в семинарию в 1830 году, писал: «Мы были одноклассниками, и оба заикались; только я был пансионером, а он — приходящим. Я был спокойным, уравновешенным, немного замкнутым мальчиком; он — живым и шумным. В конце года я получал награды, он — никогда. Я покинул семинарию в конце 1833 года, Курбе остался… Не желая заниматься ни одним из предметов, Курбе выделялся только своими французскими сочинениями, такими забавными, что наш преподаватель обычно оставлял их разбор напоследок. По четвергам именно он выбирал маршрут наших прогулок…»^[12]. Сельскую природу Гюстав любил так же пылко, как ненавидел классные занятия. С самых ранних лет он исходил все окрестные тропинки, облазил все холмы, поля, рощи и ручьи, и его главенство во время подобных вылазок принималось как нечто само собой разумеющееся. Его успехи в сочинениях на свободную тему, единственное исключение среди плачевных результатов по остальным предметам, не требовали от него больших усилий и объяснялись природной склонностью: Курбе всю жизнь любил рассказывать необыкновенные истории, прерывая их взрывами смеха над своими собственными шутками. Что же касается заикания, оно вскоре бесследно прошло у обоих мальчиков.

Почерк, которым Гюстав в детстве восхищал своего кузена, профессора Удо, выродился в небрежные, неразборчивые каракули, тем более трудные для понимания, что Курбе был неспособен (или не желал) правильно писать даже простейшие слова. Орфографические ошибки попадаются у него на каждому шагу, особенно там, где речь идет о двойных согласных. Письмо его пестрит такими монстрами, как «atellier, toille, pitoreque, accademie, embarasse», и др. Чем объясняются эти ошибки — неграмотностью, небрежностью или просто упрямством? Взгляды Курбе на правописание иллюстрирует инцидент, имевший место в 1873 году, когда художник ввязался в историю с брюссельским торговцем картинами по фамилии Голландер. Курбе написал ему несдержанное письмо, а тот в ответ текстуально воспроизвел это послание в «Салоне» — немецком журнале, выходившем в Лейпциге, — да еще сопроводил комментарием, где подчеркивались и осмеивались орфографические ошибки. Друг Курбе д-р Эдуар Ординер писал Кастаньяри, что художник «ничуть не стыдится ошибок в своем письме. Во-первых, заявляет он, не стоит придерживаться правил орфографии, когда пишешь о такой темной личности; затем он ссылается на великих людей, делавших такие же ошибки, и гордится тем, что походит на них в этом отношении. Когда я возразил, что художнику подобает по крайней мере правильно писать слово „toile“ („полотно“), он продолжал настаивать, что правила существуют не для середины слова, а исключительно для начала и конца, а значит, он имеет полное право писать „toile“ через два „l“»^[13].