— Простите, — уронил он. — Сболтнул лишнего.

Камеристке требовалась ясность.

— Я постоянно на виду. У покоев, на черной лестнице, с письмами, с лекарем, у зеркал великой княгини. Стоит дворовым зачесать языки обо мне, как грязь неминуемо потянется к госпоже.

Толстой нахмурился. Кажется он собирался выдать нечто гусарски-успокоительное, но Аннушка не дала ему вставить и слова.

— Я не стану бегать по коридорам ради чужой забавы или прятать записочки, делая вид, будто вокруг слепые. Пустите дурной слух — вас пожурят за неосторожность. А меня смешают с пометом.

Взгляд Толстого уперся в половицы. Видимо, понял, что здесь любое слово обрастает сплетнями еще.

— Считаете, я просто играюсь? — процедил он.

— Не знаю. Возможно. А что случится, когда завтра вам наскучит эта игра.

Прозвучало как пощечина. Оправдываться Аннушка не стала, пускай лучше граф оскорбится сейчас, чем потом ей придется сгорать со стыда под хихиканье младших горничных.

Толстой поморщился.

— Все эти политесы я исполняю паршиво. Понятия не имею, когда принято таскать цветы, с какого боку подходить и как марать бумагу, чтобы не выглядеть идиотом. Ищете галантности — вы обратились не по адресу.

Аннушка растерялась. Тот ли это Толстой, которого «Американцем» кличут? Или он так играет? Но еще больше ее удивило то, что он добавил:

— Значит, слушайте внимательно. Водить за нос я вас не собираюсь. Выставлять на посмешище — тем более. Прикажете исчезнуть — развернусь и уйду, слово даю. И сделаю это не из равнодушия.

Веры в клятвы, обычной бабьей дурости, в Аннушке давно не осталось. Мужская божба вспыхивает, а потом развеивается. А этот даже не пытался сулить золотые горы, счастливый дом или защиту от интриг. Он сам ходил под смертью: сегодня здесь, завтра пуля Саламандры, послезавтра дела Сперанского.

— Екатерина Павловна для меня на первом месте, — тихо предупредила она.

— Понял.

— И мое время целиком зависит от нее.

— Услышал.

— Шмыгать по углам у черных лестниц я тоже не стану. Репутация госпожи дороже.

Толстой вскинул подбородок:

— Значит, углов искать не будем. Появится дело — приду официально. Потребуется сказать то, за что придется держать ответ, — скажу при свете, чтобы вам не пришлось краснеть перед дворней.

Аннушка поспешно отвернулась. Щеки налились румянцем.

Ей нужно было занять дрогнувшие руки. Схватив лекарский мешочек, она принялась ожесточенно теребить застежку. Боковым зрением отмечала: Толстой так и торчит на пороге. Шагни он внутрь — места в каморке предостаточно, — но граф упрямо не сокращал дистанцию.

— Мы говорим так, будто заключаем договор, — наконец произнесла она.

— Так точно.

Едва заметная улыбка все-таки прорвалась наружу.

Снизу донесся характерный шаркающий шаг Марфы. Аннушка рефлекторно схватила со стола ткань и пузырьки — идеальная мизансцена для чужих глаз: служебная передача аптекарских принадлежностей. Толстой, оценив обстановку, вжался в стену, открывая проход.

Лицо старшей горничной показалось в проеме.

— Анна Ивановна, к утряне ткань ту же стелить?

— Ее.

Марфа махнула головой, зыркнула глазами на Толстого, поклонилась и пошлепала дальше. Вцепиться сплетне было не во что.

Дождавшись, пока шорох юбок затихнет, граф глухо спросил:

— Неужели всегда приходится жить с оглядкой?

— Постоянно.

— А я, дурак, мнил, будто здесь ценят верность.

— Собачья верность без ума — прямой путь к плахе.

Толстой склонил голову, принимая этот безрадостный дворцовый закон.

— Дозволите проводить до лекарской?

Здравый смысл вопил: гнать немедленно. Но перед глазами стоял его силуэт. Человек, умеющий не переступать черту, заслуживал доверия.

— До дверей кабинета. Дальше я сама.

— Воля ваша.

Аннушка шагнула в коридор. Граф двинулся следом — на приличном расстоянии, подчеркнуто уткнув взгляд в пол.

На повороте пришлось остановиться.

— Дальше одна.

Толстой отбил поклон.

— До завтра, если сыщется повод.

— Если сыщется, граф.

Едва стук его сапог растворился на лестнице, Аннушка привалилась спиной к стене, вжимая в грудь кожаный мешочек. На лице расплылась счастливая улыбка. Пульс колотился бешенным ритмом.

Великая княгиня все мелочи подмечала.

Камеристка задержалась у лекарской самую малость, любая другая списала бы заминку на хлопоты доктора или неизбежную дорожную суету на лестницах. Но Аннушка ступала подчеркнуто спокойно. Убрав на место мешочек лекаря и разгладив бархат, она едва не забыла отставить баночку с мазью. Крошечный сбой.

Когда вечером Беверлей явился осматривать висок, дневная выдержка оставила Екатерину Павловну.

— Барон Саламандра предписывал в подобных случаях не затягивать узел до утра, — бормотал лекарь. — Оставим свободный крепеж. Если ломота усилится, личник придется снять полностью.

Имя Григория заставило ее сжать кулачки. Повсюду сквозила расчетливая воля барона, где ослабить давление, какой угол задать перед приемами, где довериться врачу. Законному мужу, Георгу Ольденбургскому, и десятой доли не было известно о ее боли и новой обретенной силе. Правильный и совершенно чужой человек. Багратион когда-то обжигал прямым пламенем войны. Но рядом с Саламандрой мерк даже князь. Григорий ковал саму суть завтрашнего дня, где Империи понадобятся станки, машины и мастера.

Не будь она Романовой, связанной кровью, она бы нашла этим мыслям иное применение. А так — личная жизнь давно заперта в сундук за ненадобностью. На ее месте возводились заводы и крепло влияние.

Выпроводив англичанина и сложив инструменты, Аннушка потянулась к столу.

— Анна Ивановна, задержись, — голос великой княгини остановил ее на полпути. — Присядь.

Камеристка опустилась на край стула.

— Граф Толстой наведывался к лекарю?

— Да. С бумагами по архангельскому отряду.

— И имел с тобой беседу.

Взгляд Аннушки скользнул по собственным коленям.

— Имел.

— О чем же?

Анна поняла, что госпожа все знает. Ее осведомленность и интуиция всегда поражали камеристку. Аннушка не выдержала, ее будто прорвало.

— Я прямо сказала: если это дорожная блажь, пусть катится своей дорогой.

Екатерина Павловна легонько улыбнулась.

— Отрадно слышать это.

— Я помню свое место, Ваше Императорское Высочество.

— Дело не в месте. Напомнить о нем всегда найдутся охотники. Я хочу понять, осознаешь ли ты последствия своего выбора.

Аннушка невесело усмехнулась:

— Невелик у меня выбор.

— Оттого и швыряться им не след.

Камеристка вскинула голову, ее взгляд олицетворял упрямое достоинство усталого человека.

— Я не допущу бесчестья.

— Мое имя послужит мне щитом. А вас оно может и не укрыть. Толстой вытесан из грубого дерева. Вспылит там, где иной промолчит. Сорвется по приказу в пекло и решит, что своим исчезновением оказывает тебе милость. Возле него вьются люди, гибнущие без предупреждения. Это не сулит тихой жизни.

— У меня ее сроду не было.

Камеристка прошептала это с грустной улыбкой.

— Я насмотрелась всякого, — продолжила Аннушка. — И крови, и жалости, и барского шепотка по углам. Знаю, как легко господа двигают чужие судьбы, если чин позволяет. Резкости я не боюсь. Я боюсь стать забавой.

— А граф?

— А граф вовремя остановился. Мог бы прикинуться дураком и шагнуть дальше, но отступил. На игру не походит.

В памяти великой княгини снова всплыл Саламандра. Тот ведь тоже когда-то не перешел черту, не попытался сыграть на ее уродстве или отчаянии. Просто выковал инструмент и позволил ей самой выпрямить спину. Приказывать Аннушке выбросить офицера из головы было бы непростительной глупостью. Порой суровый человек рядом дает право крепко стоять на ногах.

— Вздумает вести себя дурно — пойдешь ко мне, — припечатала Екатерина Павловна. — Никаких слез в подушку. Мне.

— Слушаюсь.