В служебной передней Беверлея пахло спиртом. Здесь на столике всегда лежали полотенца, сюда заглядывали по делу, камердинер за каплями, посыльный с конюшни с ушибом, горничные за притирками. Толстой смотрелся в этой дворовой суете инородно. Хотя держался граф так, будто лишней была сама прихожая.

Привалившись плечом к стене, он сжимал пухлый дорожный пакет. Наскоро сбитая с сапог грязь, серая пыль на обшлагах сюртука. С утра он успел смотаться куда-то, видимо, сдать донесения, наверняка с кем-то всласть поругался у двора — и вот притащился к англичанину. Причина, конечно, веская: Беверлей отвечал за здоровье Отряда в Архангельском. В пакете вполне могли лежать списки травмированных или запросы на лекарства. Такие бумаги лакеям не доверяют, но привезти их мог любой проверенный офицер. Толстой же приехал сам.

Заметив камеристку, он молча посторонился.

— Анна Ивановна.

— Граф. Беверлея нет на месте?

— Сказали, скоро будет. Я по архангельским делам.

Она сдержала усмешку, он будто оправдывался. Аннушка скользнула взглядом по пакету:

— Не терпит отлагательств?

— С бумагами после дороги всегда так: чем быстрее сдал, тем меньше к тебе вопросов.

Выглядит он величественно. И все-таки усталость в нем просматривалась.

— Вы сегодня обедали?

Толстой дернулся, явно собираясь отмахнуться, но вовремя прикусил язык.

— Чай пил.

— Чай — это вода с травой.

— Потом, успею.

— У вас все «потом»…

В любой другой комнате он бы осадил собеседника резкой шуткой. Но здесь перед ним стояла старшая камеристка и говорила явно не ради красного словца.

— Вы за мной следите?

Аннушка решила подшутит, скрывая улыбку.

— Усталый человек хуже соображает и быстрее звереет. Беверлей вам то же самое повторит.

— Это да, он может.

— Так не давайте повода.

Не дожидаясь ответа, Аннушка перехватила пробегавшего мимо поваренка — мальчишка тащил поднос с ломтями хлеба и кувшином сбитня.

— Петруша, ставь сюда.

Малец затормозил.

— Дык в людскую велели, Анна Ивановна.

— Еще снесешь. Этот на столик ставь.

Зыркнув на хмурого графа, Петруша сгрузил ношу и дал стрекача.

Толстой покосился на хлеб.

— Решили кормить меня в коридоре?

— Всего лишь оставлю здесь поднос. А брать или нет — воля ваша.

Она демонстративно направилась к окну, ожидая Беверлея. В отражении Аннушка видела как Толстой потянулся к кувшину. Отломил хлеб.

Аннушка улыбалась, заметив как он косится в ее сторону и откровенно разглядывает, делая вид что ест.

— Саламандра точно так же себя ведет, — заявила она. — Загоняет себя до полусмерти.

— Его для того и охраняют, чтобы не загнал себя.

— Охранять — одно дело. А перенимать дурные привычки — другое.

Сзади раздался тихий смешок, лишенный едкости.

— Вы это Беверлею скажите. Он с ним цапается чаще моего.

— Беверлей хотя бы ест по часам.

— На то он и врач. Кто-то же должен быть благоразумным за всех.

Колоть его дальше Аннушка не стала.

— Ваши руки, — неожиданно добавил Толстой.

Аннушка оглянулась.

— Что с ними?

— На станции перчатки намокли. Потом вы грелки у Ее Высочества держали. Кожу, небось, содрали в кровь.

Она едва удержалась от желания спрятать пальцы. Лишнее движение лишь подтвердило бы его правоту.

— Пустяки.

— Вам этими руками с лица великой княгини личник снимать.

Толстой применил ее же логику к ней самой. Внутри шевельнулось раздражение от того, что он вообще это заметил.

— Я сама разберусь.

— У англичанина лекарств от этого — целая коробка.

Толстой продолжал есть, не глядя на нее. Он ее злил. С наглецом проще: одернула, поставила на место, выставила вон. Осторожное внимание обезоруживало. А такое внимание от самого графа Толстого — это и вовсе невозможное.

Дверь лекарской распахнулась. На пороге возник Беверлей, его взгляд мазнул по Аннушке, задержался на жующем Толстом.

Англичанин ничуть не смутился.

— Дайте мне пару минут. Закончу с бумагами и займусь креплением… и вашими руками тоже.

Беверлей мазнул взглядом по рукам Аннушки.

— Мои руки в осмотре не нуждаются.

— Уж позвольте мне решать. Вы ежедневно касаетесь лица великой княгини, воспаления на ваших пальцах, знаете ли…

Доктор скрылся в кабинете, оставив дверь приоткрытой.

Толстой заглянул в пустую кружку и со стуком опустил ее на столик.

— Вот видите. Доктор подтвердил.

— Доктор имеет на это право.

— А я нет?

Вопрос прозвучал вполголоса, как-то даже смущенно. Аннушка вдруг остро осознала, что он сам не знает границ своих прав.

Аннушка забрала с подноса пустую кружку и отошла к подоконнику.

Мимо прошелестел лакей, отвесил поклон, скользнул равнодушным взглядом и скрылся за поворотом. Анна повернулась к графу. Его лицо изменилось, взгляд потеплел.

— Как вы перенесли дорогу? — спросил он.

Привычное «благодарю, покорно» уже вертелось на языке. Перед глазами всплыли мокрые перчатки, тяжелые грелки и холод станции.

— Вы правы, руки стерла, заживет.

— Слушайтесь Беверлея, доктор посмотрит, вылечит.

Сказано было почти грубо, но за резкостью пряталась неповоротливая забота. Аннушка позволила себе едва заметную улыбку и тут же спрятала ее.

— Учитесь отдавать приказы под видом просьб?

Толстой открыл было рот, чтобы ответить, но явно передумал говорить то, что взбрело в голову. Он прошептал:

— Стараюсь.

— И кто же учитель?

— Выходит, что вы.

Беверлей снова высунулся из кабинета, окликая графа. Толстой шагнул к двери, но на пороге обернулся:

— Анна Ивановна.

— Да?

— Доктор оставит лекарство. Я уверен. Скажите девкам, что это общая, для всей дворни после тракта. Возникнет меньше вопросов.

«Общая». Подсказка, чтобы уберечь ее репутацию от кухонных языков.

— Передам старшей горничной, — отозвалась Аннушка.

Толстой скрылся за дверью.

Аннушка подошла к столику. Передвинула поднос на край — Петруша заберет на обратном пути.

Ближе к вечеру Аннушка снова хлопотала в каморке возле лекарской. После осмотра великой княгини Беверлей оставил четкие указания, прежний тугой крепеж до утра не использовать, ткань для виска держать отдельно, а мазь для рук использовать по назначению.

Англичанина бесила въевшаяся привычка дворцовой прислуги заботиться о себе в самую последнюю очередь.

Разбирая у узкого стола дорожные мелочи, она перекладывала лекарский футляр госпожи в чехол. Пузырек с каплями отправился в гнездо с мягкой прокладкой. Работы оставалось мало.

Саднящая боль в пальцах утихала. Мазь Беверлея действительно помогала, и это почему-то злило. Выходило, Толстой не зря гнал ее к доктору. Ощущать его правоту было неуютно, словно теряешь почву под ногами.

Со стороны лестницы донеслись шаги. Она сразу поняла кто это по манере шагов. Ошибиться было невозможно. Однако у самого порога граф резко остановился.

— Анна Ивановна, — донеслось от двери. — Господин Беверлей просил вернуть.

На раскрытой ладони лежал кожаный мешочек с лекарской застежкой. С ним доктор приходил к Екатерине Павловне после чая.

Забрав его, Аннушка произнесла:

— Благодарю. Передам.

Ведь мог же спихнуть поваренку, Марфе, да кому угодно. Мог кликнуть горничную. Но притащил лично.

— Руки заживают? — спросил граф.

— Лучше.

— Доктор метал громы и молнии?

— Объяснил, чем чревата невнимательность к подобному.

— Значит, ругался. Только по-образованному.

Аннушка опустила мешочек на стол и обернулась:

— Граф, если это просто дорожная блажь — извольте остановиться прямо сейчас.

Толстой едва заметно вздернул бровь.

— Дух у меня обычно такой, Анна Ивановна, что от него люди сами шарахаются.

Ни грамма улыбки в ответ.

— Я обсуждаю не ваш дурной нрав.

Грудь графа расширилась — явно готовился выдать шпильку позлее. Но воздух со свистом вышел сквозь зубы. Маска насмешника дрогнула. Говорить скабрезную шутку он не собирался.