— Что по эмалям?

— Мелкие капли отдадим Федору. Оконную эмаль в образцы даже не вписываю.

Прозвучало это обыденно. Отлично. Дошла своим умом. Некоторые капризные техники нельзя пускать в поток, пока подмастерья не набьют руку до автоматизма.

Работу быстро разбили на три круга. В первый попадало то, к чему прикасаюсь исключительно я: сложные шарниры, заказы двора, лицевые уборы. Второй круг составила поточная работа по эскизам — броши, подвески, гребни. Подмастерье кует форму, старший намертво проверяет замок, Варвара вносит изделие в гроссбух. На третий уровень спустили ремонт, чистку и простую подгонку оправы без всякого упоминания моего имени.

— Заводим штрафную книгу, — добавила Варвара.

Прошка встрепенулся, явно вспомнив мои прошлые разносы.

— Отдельную?

— Именно, — подтвердил я. — Для статистики. Отвалился замок — пишем кто паял. Пошла пятнами подкладка — фиксируем сорт кожи и имя скорняка. Если одна беда вылезает трижды, виноват не криворукий мастер, а кривой производственный процесс.

Варвара расчерчивала чистую тетрадь.

Единственный серьезный спор разгорелся вокруг шкатулок. Варвара порывалась отдать производство коробочек на откуп сторонним артелям, оставив дому металлические накладки. Я отказался, тряска, сырость телеги, ночевка на постоялом дворе, мокрый платок нерадивой девки по соседству с брошью. Слабенький футляр угробит золото за пару верст.

— Придется нанимать собственного скорняка на постоянное жалованье, — недовольно поджала губы Варвара.

— Ищите.

— Толковый запросит втридорога.

Я хмыкнул. Варвара сумеет сбить цену. Вскоре на столе выросли три стопки бумаг.

— Требуется внятное название, — подытожила Варвара. — Чтобы приказчик языком не молол понапрасну.

— Как окрестили в тетради?

Она развернула гроссбух. На самом верху ровным почерком значилось: «Малые знаки».

— Годится. Только припишите строкой ниже: «Личников не повторять».

Вторую фразу она вывела с особым нажимом. Прошка уставился в свежие чернила.

— Это чтобы клиенты читали? — спросил он.

— Чтобы мастера помнили.

Глядя на эскизы «малых знаков», я в очередной раз убедился в правоте выбранного курса. Каждая вещица несла в себе каплю стиля «Саламандры», но ни одна не являлась личником великой княжны. Раздай свое имя первому встречному — и его быстро смешают с грязью. Вложи его в крепкие повседневные вещи — и заставишь публику уважать свой труд.

До вечера мы успели уладить спор о переделке старого ожерелья и отбиться от двух жалоб на замки.

У бокового стола Прошка усердно сшивал эскизы «малых знаков». Из приемной доносился голос приказчика, втолковывавшего очередной даме прямую зависимость между срочностью и итоговой ценой.

Варвара появилась в кабинете, плотно притворив за собой дверь.

— В приемной человек от Александра Александровича Ралля, — доложила она. — Принес записку. Требует лично вас.

Сидевший у окна Фигнер, безмятежно изучавший уличную суету, при упоминании имени Ралля, поднялся. Он невзначай сместился в угол, откуда простреливались взглядом и дверь, и мой стол.

Фамилия Ралля гремела по всему Петербургу. Банкир, немец, обладатель сети заграничных связей и придворных счетов. Если такой человек присылает в ювелирный дом личного поверенного, речь явно пойдет не о сережках для племянницы.

— Кто таков? — спросил я.

— Назвался Карлом Ивановичем Вуте. Записку приказчику в руки не дал, товар не светит. Условие: сначала разговор с вами наедине.

— Пожаловал один?

— В конторе один. На дворе при санях еще какой-то малый.

Спокойный тон Варвары радовал.

— Зовите.

Вуте переступил порог через минуту. Разменявший пятый десяток, подтянутый мужчина в темном дорожном сюртуке. Выглядел он прилично, эдакий немецкий порядок, приправленный петербургской настороженностью в поклоне.

Сложенную записку он опустил прямо на столешницу. Я не стал тянуться за ней.

— Читайте вслух.

Развернув лист, гость зачитал короткое послание. Ралль просил принять подателя для осмотра редкой вещицы — без посредничества приказчиков и записей в гроссбухах до моего личного вердикта.

— Что за предмет?

Вуте перевел взгляд с Варвары на Фигнера.

— При посторонних предпочел бы не говорить.

— Тогда забирайте записку и ступайте с Богом.

Гость упрямо поджал губы.

— Мне велено передать вещь из рук в руки.

— Этим людям я доверяю. Они останутся.

Вуте нехотя положил обе руки на край стола.

— Предмет таит в себе опасность иного рода, — произнес он. — К обычному оценщику с таким не пойдешь: тот либо вцепится с предложением выкупа, либо струсит, либо побежит трепать языком. Нас не устраивает ни один из вариантов.

Слова вызывали доверие.

— Что требуется от меня?

— Оценить, можно ли вообще к этому прикасаться.

Фигнер едва заметно скосил на меня глаза. Ставки взлетели.

— Показывайте.

Выудив из внутреннего кармана плоский дорожный футляр, Вуте двигался подчеркнуто плавно. Фигнер даже не шелохнулся, хотя я заметил, как вес его тела сместился на переднюю ногу. Дернись гость за пистолетом, он бы упал до того, как успел навредить.

Внутри обнаружился сверток из темной ткани, затем слой тонкой кожи, и наконец — крошечная обертка. Какая-то параноидальная упаковка. Так прячут опасные улики от собственных людей.

Раскрыв кожу, гость откинулся в кресле, убирая руки, будто обжегся. На темной подкладке лежал синий алмаз. Довольно внушительный.

Хватать его пинцетом я не стал. Ювелиры обычно видят усталые грани и трещины. Тяжелый цвет не бил по глазам. В полумраке камень казался почти черным, и только спустя секунду внутри начинал тлеть плотный сапфировый огонь.

На краю сознания мелькнула догадка, которую я пытался отогнать.

Прикрыв часть света ладонью, я ловил отблески граней.

Сомнений нет. Вот уж не думал, что увижу его.

— К нему уже прикладывали руку, — констатировал я.

Вуте даже бровью не повел.

— Прежний облик сочли слишком узнаваемым.

— Кто резчик?

— Не ведаю. А если бы и знал — промолчал бы без дозволения.

Зато честно. Я снова склонился над камнем. Чужая работа читалась так, будто мастер пытался сбить узнаваемость, при этом боясь снять лишнее. При таком уникальном цвете любой скол обходился в целое состояние.

— К чему такая спешка? Подобные вещи не вытягивают из тени без нужды.

Взгляд гостя опустился на кожаную обертку.

— Нынешние владельцы больше не желают держать это у себя. Война быстро меняет понятия ценности.

Звучало логично. В пылающей Европе любая драгоценность, мирно лежавшая в сейфе десять лет, за месяц могла превратиться в повод для виселицы.

— Французы? — бросил я наудачу.

Вуте промолчал.

Вернув алмаз на подкладку, я набросил сверху лоскут кожи. Воздух в кабинете сразу потеплел. Без этого потустороннего синего свечения становилось легче думать.

— Вы осознаете, Карл Иванович, что принесли мне?

— Иначе я сидел бы у ростовщика.

— Кому еще показывали?

— Двоим людям, которым я обязан доверять. Один свел нас с домом Ралля. Второй ждет вердикта: можно ли продолжать поиски.

— Поиски чего?

— Надежного тайника, где эту вещь не изуродуют и не сдадут властям.

Варвара беззвучно отодвинула книгу заказов. Умная женщина. Зато Фигнер подобрался.

Я резюмировал:

— Обычной оценки не будет. Сначала вы называете имена тех, кто прислал вас сюда и кто в курсе вашего визита. Без этого не ждите от меня ничего. Если вы знаете что принесли, то должны понимать почему у меня такие требования

— Мне приказали выяснить лишь одно: узнаете ли вы камень.

Хитро.

— Узнал.

Лицо гостя едва заметно дрогнуло.

— Значит, Александр Александрович не ошибся. У вас действительно не только глаз ювелира.

Я вздохнул.

— Оставьте лесть. Мне нужны имена. Либо называете их, либо забираете свой сверток и уходите. Но учтите: следующий ювелир увидит меньше, зато донесет куда надо.