Николай сходу выдал:

— Высечь слугу!

Прямо как по уставу, я даже внутренне ухмыльнулся, сразу почуял угрозу и потребовал крови.

— Справедливо, — ответил я. — Врачебная ошибка часто стоит жизни.

Михаил потянулся было к стеклу, однако вовремя отдернул руки. Скосил глаза на меня, затем на Ламсдорфа. Генерал стоял у стены соляным столбом, но слушал уже без прежнего скепсиса. Видимо, решил, что мои закидоны имеют право на существование.

— Они же одинаковые, — подал голос младший.

— Есть такое, да.

— Как тогда слуге отличить?

— Спросить, — отрезал за меня Николай.

— Блестяще.

Подцепив рецепт, я пододвинул его старшему князю. Писал я дома левой пяткой, имитируя почерк лекаря, свято уверенного, что челядь обязана расшифровывать его каракули телепатически.

Николай брезгливо прищурился.

— Мазня какая-то.

— А если холоп вовсе грамоте не обучен? — подбросил я.

— Такого нельзя посылать за лекарством.

— Принято.

Вернув записку, сдвинул пузырьки вплотную друг к другу.

— Итак, первого негодяя мы выпороли. Наступает завтра. К этой же полке топает другой слуга. Флаконы стоят рядом, каракули врача не изменились. В спальне воет пациент, надсмотрщик орет, доктора след простыл. Ваши прогнозы?

Будущий самодержец насупился. Понятная ему схема не сработала, экзекуция проведена блестяще, но от повторной катастрофы она, зараза, не спасает.

Михаил сцапал красную нитку:

— Может, привязать на нужную?

— Действуйте.

Младший старательно обмотал горлышко одной из склянок. Вышел корявый, зато приметный узел.

— Теперь и дурак не перепутает, — довольно резюмировал он.

Николай разглядывал шерстяную нитку с явным отвращением. Сама мысль о том, что жизнь больного висит на куске красной пряжи, его коробила.

— Нитка может слететь, — припечатал он.

— Запросто. Значит, одной нитки мало. Что еще?

Михаил набрал в грудь воздуха, однако промолчал, уступая брату. Умный ход.

— Хранить порознь, — распорядился Николай. — Отраве не место рядом с питьем.

— Уже теплее.

— А пустую тару немедленно выкидывать.

— Идеально.

После паузы, старший упрямо процедил:

— Но слугу все равно выпороть.

Одергивать его я не собирался. Начни я сейчас разводить сопли и обесценивать наказание — потеряю парня навсегда. Такие натуры мягкотелость презирают.

— Выпороть, — согласился я. — Только экзекуция нужна для осознания цены ошибки, а не ради сотрясания воздуха. А вот следом старший обязан перетряхнуть полку, заставить лекаря писать как нормального человека и впредь не посылать неграмотных туда, где нужно читать. Логично?

Вопрос задавил задуматься. Младший князь подхватил бутылочку с водой и отставил ее на самый край стола.

— Так надежнее.

— Люди сами роют себе могилу, когда бросают опасное вперемешку с безопасным и уповают на русское авось.

Михаил поспешно убрал пальцы от стекла, словно оно раскалилось. Николай, проследив за этим жестом, переставил меченую склянку в сторону и придвинул к ней злосчастный рецепт.

— Выходит, виноват не один. Опять.

Выдавил он это сквозь зубы. Его картина мира дала трещину. Виновный наказан, а проблема осталась — для Николая это звучало как личное оскорбление.

В этом насупленном подростке уже проступал железный стержень: маниакальная тяга к строю, ненависть к бардаку и рефлекс карать за нарушение устава. Сама по себе эта черта — не порок. Государству нужны люди, умеющие жестко спросить за результат. Главное, не перемудрить с этим.

Разумеется, толкать речи о будущем я не стал.

— Искать крайнего нужно всегда, Ваше Высочество. Иначе любая служба сгниет за месяц. Однако если после показательной порки склянки остались на тех же местах, завтра жди трупа. Порядок должен работать на опережение беды.

Ламсдорф перевел взгляд с меня на Николая. Такая расстановка акцентов ему нравилась, да и крыть было нечем. Я не призывал миловать идиотов, просто учил не зацикливаться на поиске козла отпущения.

— А если этот лекарь опять начнет писать так? — не унимался Михаил.

— Значит, управляющий заставит его переписывать.

— Так он же взбеленится!

— И флаг ему в руки. Больному от оскорбленных чувств доктора ни холодно ни жарко.

Михаил тихо хмыкнул. Выскочило у меня фраза из будущего, но им она зашла.

Если я сейчас сам разжую мораль, весь эффект от урока пойдет прахом. Мальчишки просто заучат правильную формулировку и выкинут ее из головы. Вывод должен созреть у них самих — тогда есть шанс, что он приживется.

Ламсдорф хранил у стены гробовое молчание. Обычно такая придворная немота не сулит ничего хорошего, но сейчас она играла мне на руку. Генерал терпеть не мог мои методы.

Я молча сгреб реквизит в футляр.

— На следующем занятии займемся серьезным делом, — бросил я напоследок. — Более того, без помощи Ваших Высочеств мне один заказ не осилить.

Михаил радостно вскинулся, а Николай, как ни старался сохранить невозмутимость, все равно покосился на меня с неподдельным интересом.

Откланявшись и выслушав сухую реплику Ламсдорфа о времени следующего визита, я вышел в коридор. В классе остались двое пацанов, которые только что опытным путем уяснили: порка не чинит сломанную систему и никаких революций в сознании. Просто крошечный сдвиг в нужную сторону.

Карета ждала у подъезда. Кучер гнать не рисковал, питерские дороги раскисли, колеса вязли в жиже. За окном проплывала весенняя распутица. Извозчик материл дворника, бабы с корзинами жались к стенам, спасаясь от брызг, какой-то пацан в безразмерном кафтане волок дрова, путаясь в мокрых рукавах.

Столица занималась своими делами. Пока экипаж трясло на ухабах, из головы не шли ни Мария Федоровна, ни предстоящее пари, ни заказы. Перед глазами стоял Николай, застегнутый на все пуговицы, прячущий за агрессией обычный детский страх перед хаосом.

Ребенок не виноват в том дерьме, которое взрослые заботливо грузят ему в голову. Проблема в том, что потом этот ребенок вырастает. Получает абсолютную власть. И начинает перекраивать империю по тем лекалам, которые усвоил. Детские страхи, унижения и привычка к бессмысленной муштре выплескиваются ссылками, казнями и проигранными войнами.

Взять того же Павла Петровича, их отца. Матушка всю жизнь держала его на коротком поводке у самого трона, но сесть не давала. Учила жрать обиды, подозревать всех и каждого, ждать удара в спину. А потом человек дорвался до короны и начал кроить империю единственным знакомым способом, через паранойю, гатчинские плацы и мелочные истерики. Все вокруг ахали — надо же, какой странный тиран! А чему удивляться? Человека тридцать лет начиняли порохом, а потом искренне поразились, что он рванул и разнес половину дворца.

Или Людовик во Франции. Ребенком насмотрелся на Фронду, когда всякая аристократическая рвань вытирала ноги о королевскую власть. Вырос, отстроил Версаль и согнал туда всю эту спесивую шляхту. Заставил их грызться за право подать монарху ночную рубашку или постоять у нужника. Вельможи думали, что греются в лучах Короля-Солнца, а он просто посадил их на золотую цепь, отомстив за детские страхи.

Далеко ходить не надо — вон, Наполеон. Нищий корсиканец с дурацким акцентом в парижской военной школе. Столичные снобы смотрели на него как на кусок грязи. Мальчик вырос и доказал, кто тут главный. Только для компенсации его подростковых комплексов понадобились Великая армия и половина перекроенной Европы. Великие чудовища почти всегда вырастают из пацанов, которых в свое время либо недолюбили, либо слишком качественно втаптывали в грязь.

Я снова вернулся мыслями к Николаю.

Внушать ему абстрактные идеи о милосердии — дохлый номер. Да и вредный. Стране в будущем понадобится железная рука, чтобы выгрести из грядущего болотца. Расхлябанности хватит с избытком. Но эта твердая рука не должна быть слепой.

Если пацан усвоит, что кладбищенская тишина после экзекуции и есть истинный порядок… Люди ведь молчат не только от радости. Чаще всего они помалкивают от страха, чтобы не получить плетей за треснувшую пряжку до того, как она окончательно лопнет.