— Повода зацепиться он так и не дал.

— Вот именно! Ни испуга, ни дерзости. Никакого ломания, лести. И девиц очаровал, мерзавец. А уж как ловко выгородил Архарову! Теперь эта дурочка будет трещать о нем неделю напролет, если не приструнишь.

— Всенепременно приструню, Ваше Императорское Величество.

— Только помягче. Рявкнешь — она возомнит себя участницей великого государственного секрета.

По губам Валуевой скользнула едва заметная улыбка.

— Александра Ивановна уже успела это возомнить.

Императрица с легким стуком опустила фарфор на блюдце

— Сущая девочка. А этот Саламандра ловко ее очаровал. Мог ведь поднять на смех или осадить. А он вывернулся так, что теперь она глядит на него с обожанием.

— Он умел, щадит слабости.

— И это оружие, моя дорогая.

Поднявшись с кресла, Мария Федоровна прошлась до стола с кипой бумаг и обратно.

— Бог с ними, с девицами. Подождут, — бросила государыня. — Что там с Архангельским?

Фрейлина чуть поправила шаль на плечах.

— С тех пор как Юсупов выставил старого дворецкого, ручеек сведений совсем обмелел.

— Обмелел? — Мария Федоровна резко обернулась. — Он пересох! Тот пройдоха и так не таскал мне великих заговоров. Зато он щедро сыпал семейными сплетнями. Какая карета въехала во двор, кому грели воду, кого лечили в людской. Какие тюки таскали в подвалы и с кем старый князь шептался после ужина. По таким мелочам проще все понять, чем по пухлым доносам.

— Теперь в усадьбе за слугами приглядывают в оба.

— Выходит, догадались, куда текли вести. Или нет…

Валуева прекрасно слышала клокочущую досаду в голосе императрицы. Провалившую смотрины девицу сменить ничего не стоит, а вот внедрить новые глаза и уши в закрытый дом Юсупова — задачка иного порядка.

— Архангельское ведь не просто поместье, — задумчиво продолжила Мария Федоровна. — Денег у немало.

— Сегодня барон много распинался о хозяйственных нуждах.

— Естественно! Станет он выбалтывать секреты посреди цветника фрейлин. Сгреб в одну кучу мастерские, мастеровых, охрану, офицеров, обозы… Налепил сверху ярлык «хозяйство» и преподнес нам на блюдечке с почтительной миной.

— Но откровенно при этом не лгал.

— Слишком хитер.

Императрица села и снова потянулась к чашке. Сделав поспешный глоток, поморщилась — кипяток ошпарил язык, зато удержал на губах рвущуюся брань.

— К тому же этот человек — наставник, — процедила она сквозь зубы. — Вхож к Николаю и Михаилу.

— Мальчики к нему явно тянутся.

— Николай ловит каждое его слово, Ламздорфу такое и не снилось. А Михаил перестал попусту махать саблей и начал вникать в устройство вещей. Все это прекрасно, спору нет. Однако из-за этого своего подручного барон на целых два месяца забросил уроки!

— Его Иван получил тяжелую рану, Ваше Величество. Защитил Саламандру.

— Будто я не знаю! И упаси Бог, я не требую бросать верных слуг помирать. Мужчина, вытаскивающий своих с того света, преподаст моим сыновьям урок даже этим. Меня злит другое: кто дал этому хромому господину с тростью право единолично решать, когда великим князьям изволить ждать⁈

Валуева благоразумно промолчала. В такие моменты пылко соглашаться было так же опасно, как и перечить. Да и пустым это было возмущением, просто ворчала императрица.

— Можно поставить его на место, — осторожно заметила она.

— Разумеется. Только делать это в присутствии стайки девиц было не с руки. Он бы выкрутился: либо прикинулся без вины виноватым, либо разыграл карту благородного спасителя. Фрейлины скушали бы любой спектакль и попросили добавки.

— С глазу на глаз внушение подействует вернее.

— О, он все прекрасно усвоит. А переварив, непременно обернет услышанное в свою пользу.

Злость в голосе Марии Федоровны пропала. Держать барона за дурака вышло бы себе дороже. Окончательно отодвинув остывающий чай, она скомандовала:

— Ладно, что скажешь еще про него? Только без придворных кружев.

Фрейлина подобралась:

— Архарова совершенно очарована. Смотрит на него телячьими глазами, вы сами видели.

— Вычеркиваем дуреху из списка невест.

— Софья Юрьевна Нелединская-Мелецкая заметно растаяла, оценив его великодушие к чужому конфузу.

— Слишком податлива.

— Ваша правда. В качестве супруга столь сложный человек ей не по зубам, она ищет романтических охов-вздохов.

— Дальше.

— Головина купилась на его речи о девичьей чести. Бедняжке явно было неуютно, и барон мастерски на этом сыграл.

Мария Федоровна с тяжелым вздохом обвела пальцем золотую кайму блюдца.

— Излишне совестливая натура. Из тех, кто сначала пустит слезу над сироткой, а потом грудью бросится на защиту. Нам в его постели нужна послушная фигура.

— Зато Гурьева вслушивалась предельно внимательно.

— Думаешь?

— Очарованием там и не пахнет, но интерес пристальный.

— Даже не знаю, хорошо это или нет! Влюбленная дурочка теряет голову, а умная девица начинает прикидывать выгоду. За спиной Марии Дмитриевны маячит папенька с его деньгами, связями и министерскими креслами. Попади барон в эту семью, его быстро приберут к рукам чиновники. Моего влияния там не останется. Я меньше всего на нее рассчитывала.

Возражать Екатерина Петровна не рискнула. Гурьева и впрямь мало годилась на роль декоративной занавески в чужом особняке; с подобной невестой Григорию пришлось бы держать ухо востро. Да и не только ему.

— Следовательно, сегодняшний выводок мы убираем, — грустно заявила императрица.

Валуева подытожила:

— Выходит, смотрины не удались.

— Он умеет нравиться женщинам, паршивец! И берет ведь не смазливой физиономией или пустыми расшаркиваниями. Слушает так внимательно, что любая дурнушка возомнит себя пупом земли. Юную глупость снисходительно покрывает, скользкие темы обходит за версту, сохраняя при этом почтительность. Обычного волокиту легко вывести на чистую воду и пристыдить, а к этому бесу не подкопаешься. Заявит, что блюдет светский политес, и ведь окажется прав.

— И ни на кого конкретно глаз так и не положил, — тихо обронила Валуева.

— Еще бы он рискнул делать это под моим носом! Осторожности ему не занимать.

Мария Федоровна вытянула из стопки ведомость по закупкам белья для сиротского приюта. Скользнула взглядом по цифрам и швырнула обратно. Большинство столичных франтов рассмеялись бы, увидев императрицу за подсчетом холщовых рубах. Но барон, как ни тошно было это признавать, иронии бы не понял.

— Никаких больше попыток с этими клушами, — резюмировала она. — Влюбленности, жалость или министерские амбиции Гурьевой нам ни к чему. Придется искать иные пути.

Валуева тактично промолчала в ожидании дальнейших инструкций. Окончательно отбросив казенные бумаги, Мария Федоровна оперлась ладонями о край стола:

— Кто там из женщин уже вьется вокруг этого набалдашника с саламандрой?

С ответом Валуева не спешила. Тема юных фрейлин незаметно отступила на второй план. Настала очередь тех, кто уже успел завладеть вниманием Григория.

Повертев в пальцах кулибинскую ручку, государыня отложила ее в сторону.

— Катишь. Как это не грустно, но она на него тоже виды имеет.

При посторонних императрица никогда не позволяла себе домашних прозвищ, однако наедине с Екатериной Петровной могла расслабиться.

— Ее Императорское Высочество открыто покровительствует его самобеглым коляскам, — отозвалась наперсница. — После московских событий слухов прибавилось.

— О, Катишь всегда умела дать пищу для пересудов. Даже из собственного несчастья выжала толк.

Государыня уставилась на подрагивающее пламя свечи.

— Любая другая после такого уродства заперлась бы в темной комнате. Густые вуали, слезы, бесконечные соболезнования от родни. А этот наглец соорудил ей этот личник.

— Вещь поистине поразительная.

— Это ее спасение, Екатерина Петровна.

При всей сухости тона в голосе Марии Федоровны промелькнула тщательно скрываемая материнская боль.