Второй путь… короче и грязнее. Убрать Марию Ярославну. Старуха была единственной живой нитью, ведущей к нему. Воин, которого пытал Богдан, не соврал. Ему отдала приказа Великая княгиня! Вот только ни до кого ещё не дошло, что таковых на Руси ДВЕ!

Оборвать нить, и до истины никто не докопается.

Глава 16

Месяц после взятия Казани я запомнил, как одну бесконечную смену. Подъём затемно, бумаги, люди, снова бумаги… отбой за полночь. В прежней жизни я сказал бы, что работаю без выходных. Здесь таких слов не знали. Здесь это называлось «служба».

Разделились мы с Марией Борисовной просто. Она взяла на себя всё, где без правителя не обойтись: присяги родов, местнические свары воевод, приёмы, духовенство. Я взял гарнизоны, стены, склады, перепись, госпиталь. Вечерами сходились в ханском кабинете и сводили сделанное за день в одну кучу. К концу первой недели я поймал себя на странном ощущении… работать с ней было удобно. Она не лезла в мои дела, я не лез в её, а на стыках мы договаривались с полуслова.

Начали с переписи. Править тем, чего не сосчитал, нельзя… И писцов не хватало катастрофически. Мы посадили всех имеющихся дьяков за столы, добавили монахов из митрополичьего обоза, а когда и этих не хватило, наняли грамотных мулл.

Главная находка ждала во дворце. Податные книги. Ибрагимовы писцы вели их аккуратно… дворы, промыслы, подати, недоимки, всё по годам. По ним и сверяли. Казанцы, ясное дело, пытались хитрить. Объявляли живых умершими, взрослых сыновей записывали в младенцы, лавки переписывали на слепых тёток. Я не злился, потому как на их месте делал бы то же самое. Но и без наказания не мог оставить, поэтому за каждый вскрытый обман те платили двойную подать, а через две недели попытки мошенничества прекратились. Итог лёг на стол… двадцать семь тысяч душ в городе, и по ближайшим волостям ещё сорок.

Проблемных вопросом было много.

Первый, монета. Казанская от московской отличалась, и на торгу творился бардак. Установили твёрдый счёт… сколько местных акче идёт за московский рубль (деньгу), выбили его на доске у весовой избы. Менялы тут же поставили свой курс, вдвое против объявленного. Двоих я велел выпороть прямо у той же доски, и курс чудесным образом выровнялся за день.

Второй, хлеб. Впереди зима. Но тут, слава Богу, помня опыт захвата Великого Новгорода, ханские житницы я опечатал в первый час штурма, и теперь эти шестьдесят тысяч пудов были золотым запасом. Раздачу вели в долг, под запись, через уличных старост. Кто пытался брать на мёртвые души… см. пункт про двойную подать.

Невольничий торг я закрыл насовсем. На третий день ко мне явилась депутация работорговцев. С дарами, с поклонами, с разговорами о древнем промысле и порушенных семьях. Я дал им договорить.

— Промысел ваш умер вместе с ханом, — сказал я. — Кто откроет торг снова, повиснет рядом с теми, кто прятал полон. Заборы в городе крепкие, на всех хватит.

Дары я забрал и отписал на приданое полонянкам-сиротам. Пусть хоть так послужат.

Суд собрали смешанный… русский судья и казанский кади сидели за одним столом, спорные дела шли наверх, к наместнику.

Отобрали двенадцать отроков из лучших мурзинских родов. В Москву, ко двору, учиться грамоте и языку. Слово «аманат»* я в бумагах не употреблял. Писал — «на воспитание».

(*Аманат — заложник, которого брали в обеспечение верности.)

Опись ханской казны заняла у дьяков одиннадцать дней. Серебра, монетой и ломом, вышла тридцать одна тысяча рублей на московский счёт. Золотой посуды, каменьев и женских украшений ещё тысяч на девять, и это по скромной оценке…

Мехов… соболь, белка, куница, бобёр… четыре обоза. Коней согнали девять тысяч голов, треть ушла войску в раздел. Оружия набралось четыре с лишним тысячи сабель, кольчуг и панцирей — восемь сотен, тюфяков — четырнадцать, да сотни две самострелов. Пороху у казанцев оказалось на удивление мало, на два хороших боя.

Пятина со всего уходила в великокняжескую казну. Доля войска резалась по полкам. Так что никто внакладе не остался.

* * *

Когда мне донесли, что Шуйский снова стал прикладываться к хмельному, решил, что с этим надо что-то делать.

И как-то в разговоре с Кара-Булатом узнал, что у него кроме сына есть дочь. Её звали Айсылу, и было ей семнадцать лет. Род Аргын держал за собой половину казанской знати. Думаю, легко догадаться, что я задумал… но прежде мне надо было обсудить это с Марией Борисовной.

Она выслушала и подняла бровь.

— Дума взвоет.

— Плевать на Думу. Зато род Аргын будет привязан к Москве кровью, а не грамотой.

Она посмеялась и дала добро. Оставался сам Алексей.

— Ты сдурел? — взревел Шуйский, когда я изложил ему замысел. — Басурманку? Мне? Да меня в Москве в первый же день…

— Она примет крещение. А приданое за ней будет такое, что любой боярский род подавится собственной слюной.

— Не пойду. Хоть режь.

Резать я не стал. А повёл его на смотрины.

Делалось всё по чину, как положено. На подворье Кара-Булата накрыли угощение, мурза встречал нас у ворот, кланялся с достоинством… он тоже успел всё хорошенько обдумать и, судя по встрече, результат его устраивал. Потом в горницу вошла Айсылу с матерью. Поклонилась. На один короткий миг подняла глаза… брови вразлёт, взгляд спокойный… и снова опустила.

Шуйский замолчал. Замолчал он ещё на поклоне и молчал до самого конца трапезы, только кивал невпопад. А на улице я не выдержал.

— Ну? Режу или сам?

— А чего я, собственно, упирался, — задумчиво сказал Алексей. — Крестится же. Дело богоугодное. Душу, можно сказать, спасаем.

— Спасатель, — усмехнулся я и похлопал его по плечу.

Дальше всё шло, как заведено веками, и наблюдать за этим было отдельным удовольствием. Оба смущались… и если про девушку понятно, то вот Алексея я таким видеть не привык. Правда, наедине их пока не оставляли ни на мгновение. Договорились, что Айсылу начнёт учить русский язык и грамоту. Потом я покинул их и чуть позже узнал, что Алексей послал Айсылу отрез и серебряное зеркальце. Она ему — пояс, шитый серебром, своей работы. По здешним меркам это была бурная переписка.

Сговорную грамоту писали дьяки, подписывали Кара-Булат и сам Алексей, как глава рода. Обручение назначили в Москве, на Красную горку, по весне… до того Айсылу окрестят.

Сына Кара-Булата звали Ильдар. Ему было тринадцать лет и, если его поставить рядом с отцом, был молодой копией отца.

Первую неделю при дворе Ивана он ходил волчонком. Ел отдельно, молчал, на вопросы отвечал через губу, и я уже прикидывал, не ошибся ли. А потом Иван сделал первый шаг сам. Просто подошёл и молча протянул ему свой арбалет. Ильдар взял, осмотрел замок, хмыкнул… и выдал на ломаном русском что-то вроде «лук лучше».

— Из лука он тебя обстреляет, князь, — тут же встряла Ива. — Спорим?

Спорили. Стреляли. Ильдар с сотни шагов положил четыре стрелы в щит одна к одной, Иван из арбалета — две, Ива из своего татарского лука сняла все, да ещё и позубоскалила. К вечеру эти трое сидели у костра и на пальцах, вперемешку из русских и татарских слов, обсуждали, чей конь резвее.

Теперь при Иване, кроме Ивы, всегда был Ильдар. Мария Борисовна, глядя на это, качала головой… но не запрещала.

Наместника объявили на думе, в тронной палате ханского дворца, при всех воеводах и присягнувших мурзах.

— Наместником казанским, — разнёсся голос Марии Борисовны над палатой, — быть Якову Васильевичу Бледному. Товарищем ему и заместителем назначен мурза Кара-Булата из рода Аргын.

Якова я знал шапочно… племянник Андрея Фёдоровича, на вид лет тридцати, и этот вопрос Мария Борисовна решала самостоятельно. Хотя я думал, что она назначит мурзу Кара-Булата.