— А-а, вот ты про что… — я немного помолчал. — меня устраивает моя жизнь. Такая, какая она есть… — Я повертел чарку и поставил её. — Маша, я всю жизнь что-то делаю руками. Лечу, лью, строю, учу. У меня это получается, и мне это по душе. Служить княжеству я готов… и служу, вроде, не хуже других. Но захватить престол? Нести на себе всё это… — я покачал головой. — не для меня.

Мария Борисовна долго молчала, глядя мне в глаза. После чего сделала глоток вина и вдруг резко сменила тему, что я не сразу поймал нить.

— Я была у неё.

— У кого?

— У Алёны. — Она посмотрела на меня. — Перед самым выездом из Москвы. Место доброе, прям над рекой. Я стояла там долго. Просила у неё прощения.

И она положила свою ладонь на мою руку.

Я убрал руку.

— Нет, Маша, — я покачал головой. — Это бесчестно. Алёна умерла, но память о ней и… — я запнулся, подбирая слова, и не подобрал, — и всё произошедшее… Пойми правильно. Я себя уважать перестану, если мы переспим.

Мария Борисовна прикрыла глаза. Вздохнула, а потом улыбнулась… по-доброму… без обиды, и от этой улыбки стало проще нам обоим.

— Я всё понимаю. Прости. Вино, дорога и… долгожданная встреча с тобой. Я не должна была.

— Забудем, — сказал я.

И мы забыли. По крайней мере, сделали вид.

Дальше пошёл разговор рабочий, и я поймал себя на том, что впервые за эти недели говорю с удовольствием. Мария Борисовна умела слушать…

— Казань надо орусить, — говорил я. — Я вижу это так. Первое: наместник из местных. Мурза старого рода, которого тут уважают и который накрепко привязан к Москве. Второе: при наместнике, русский воевода и гарнизон в кремле, тысячи полторы, со сменой раз в два года, чтобы не обрастали здешними кумовьями. Третье: веру не трогать. Кто силой крестить полезет, пороть. При этом, храмы наши надо тоже тут поставить. — Мария Борисовна кивнула, и я продолжил. — Четвёртое: переселенцы. Мастеровые, крестьяне, из освобождённого полона кто захочет землю здесь получить, даровать слободы с льготой на десять лет без податей и через поколение тут будут русские улицы. Пятое: торговля. Пошлины единые с московскими, Волга наша артерия от Твери до самого низа, купцам охрана и суд. Шестое: детей знатных родов… в Москву. Учиться грамоте, языку, при дворе Великого князя. И седьмое: подати первые годы… установить щадящие. Но лишь на время.

— Добавлю, — Мария Борисовна подалась вперёд, глаза у неё блестели уже не вином. — Перепись. Всех… дворы, души, промыслы. Нельзя править тем, чего не сосчитал… И второе, здешних воинов, кто присягнёт, брать на службу. Не здесь, не в Казани… а на западные рубежи, против Литвы и Ордена. Пусть кровью врастают в Русь подальше от родных кочевий. А их земли пусть стерегут рязанцы да владимирцы.

— Годится, — сказал я. — Обмен гарнизонами. — Я сделал паузу. — И про наместника. Есть у меня человек на примете. Мурза Кара-Булат из рода Аргын. Мы с ним давние знакомцы… — пришлось рассказать, как он ко мне за телом сына приезжал ещё до осады. — Он первым сложил саблю после гибели хана, и за ним пошли остальные. Род старый, слово его тут весит. И сын у него подросток… который поедет в Москву учиться. Познакомься с ним завтра, посмотри сама. Твоё же слово будет последним.

— Подумаю, — кивнула она. — Покажешь мне его на пиру.

Свечи догорели на треть, когда я поднялся.

— Поздно, княгиня. Тебе с дороги спать, мне с утра войско… Спокойной ночи.

Она встала проводить меня до дверей.

— Дмитрий, — сказала она уже у порога. — Спасибо тебе. За службу. И за дружбу… она мне дороже службы…

Я кивнул и ушёл в свои покои.

Утром я вышел во двор ещё до восхода солнца.

Двор при ханском дворце был широкий, и я облюбовал его под разминку.

Я успел разогреться и пройти половину растяжки, когда во двор, зевая, вывалился Ярослав.

— Не спится тебе, — буркнул он и пристроился рядом.

За Ярославом подтянулся Семён. За Семёном… отец. А потом дверь хлопнула ещё раз, и через двор к нам зашагал Иван… в стёганке, с деревянной саблей.

Пока я гонял Ивана, остальные трое сошлись у дальней стены. Ярослав с Семёном взяли Григория в два клинка, и началось представление. Отец работал против двоих так, что смотреть было одно удовольствие… не геройствовал, а просто всё время оказывался там, где их клинки не встречались, и по очереди отвешивал обоим плашмя. Ярослав сердился и ругался. Семён же просто смеялся.

— Дмитрий, — Иван, тяжело дыша, опустил саблю и заворожённо смотрел туда же. — А ты так можешь?

— Сейчас узнаем, — сказал я. — Меняемся!

Мы с Григорием вышли друг против друга на середину двора. Учебные клинки, затупленные, но по рёбрам достают чувствительно…

Сошлись.

Отец начал по-стариковски хитро… подпускал, проваливал, ловил на встречных. Первым пропустил я, плашмя по бедру.

— Ха! — сказал Григорий.

— Вот же ж… — удивился я, и улыбнувшись пошёл вперёд.

Второй пропустил он. Я поймал его на любимой связке… Клинок хлопнул его по боку, и двор заржал в голос.

— От сына! — крикнул Семён. — От родного сына, Осипыч!

— Молчал бы, — отозвался отец, не сводя с меня глаз. — Твой тебя из лука вон вообще обстреливает.

И снова сошлись. Двор ожил… караульные на стенах откровенно забили на службу и смотрели вниз, у крыльца собралась дворня. Мы рубились уже всерьёз, насколько бывает всерьёз между отцом и сыном… то есть в полную скорость и в четверть силы. Пропущенные удары шли через раз, и каждый тонул в общем хохоте. Я достал его по плечу, он меня по рёбрам. Я согнулся, он заржал первым, и я следом, потому что удержаться было никак.

Краем глаза я поймал движение наверху. В окне гостевого крыла стояла Мария Борисовна и смотрела на нас. Стояла давно, судя по позе.

Я не отвлёкся. Довёл схватку до конца… разменялись обоюдными, клинок в клинок, и разошлись по уговору вничью. Дышали мы как загнанные кони, но при этом смеялись, выпуская накопленный пар.

* * *

POV

Митрополит Кирилл стоял у окна и смотрел вниз, во двор.

Там рубились Строгановы. Отец и сын… и двор гудел от хохота, и даже отсюда, сквозь слюду, было видно, как они сильны… оба, каждый по-своему.

Кирилл смотрел и не мог отвести глаз. И восхищался. Честно, по-настоящему восхищался… этой силой, этой живой радостью, этим смехом посреди взятого города.

При этом внутри у него всё сжималось.

Потому что он, митрополит Московский и всея Руси, заключил союз против этих людей. Сговорился с Марией Ярославной… а сговориться с ней, как теперь выяснилось, было всё равно что заключить сделку с нечистым. Он-то хотел малого. Убрать Строганова с доски! Отодвинуть, охладить, поссорить с регентшей, остановить эту его дружбу с османами, эти разговоры о церковных землях, которые рано или поздно пустили бы по миру всю Церковь. Он полагал, что двигает фигуры.

Старуха двинула иначе. Стрела в беременную женщину… вот как она двинула.

Он не знал. Господь свидетель, не знал и не благословлял… но кто теперь станет разбирать, что он знал?

Дороги назад не было. Вот что он понял окончательно за эти недели. Покаяться? Кому? Строганову, который за жену может вырезать пол-Москвы? Регентше, которая казнила деверей мужа? Нет.

Оставалось заметать следы. И путей он видел два, и оба были мерзость перед Господом.

Первый, довести начатое. Убрать Строганова… теперь уже по-настоящему. А после, на Боярской думе, при всех родах, открыть правду, которую он принял из холодеющих уст Филиппа: грех Великой княгини с Глебом Ряполовским, убийцей её мужа. Открыть… и Дума сама сметёт её в монастырь, к вечной тишине, и некому станет искать заказчика. А мальчик Иван останется один… с Марией Ярославной и его дядьями.

Церковь при таком исходе не потеряет ни пяди земли. Русь получит благочестивого государя. А цена… цена останется между ним и Богом.