Два раза я начинал. Два раза комкал лист и бросал под ноги.

А потом плюнул и стал писать, как пишут донесения. По порядку. С того часа, как в шатёр Ивана вбежал Ярослав с криком, что Мария Борисовна убила Алёну.

Я описал всё. Как пришли вести двумя путями сразу, от сына Холмского и от моего тестя. Как ночью, сразу после ночной вылазки казанцев, половина русского войска ушла на холм и как утром меж двух ратей стоял одиннадцатилетний мальчишка и требовал у меня саблю. Потом как Иван сам развернул полки обратно… об этом я написал подробно, потому что она должна была знать, какого сына растит.

Написал и про Ярослава. Тут я углы сгладил, врать не буду. Написал, что брат Алёны от горя был не в себе, шумел и рвался, и мне пришлось его… утихомирить и подержать под присмотром, пока не остыл. Про цепи, про его крики об измене на всё войско, про то, что за такое, по-хорошему, полагается плаха… про это писать я не стал.

Также написал, что отца я отправил в Нижний «остужать» тестя, и что осаду не сниму и полков на Москву не поведу, что бы мне ни кричали в спину.

А в конце перо само пошло не туда, куда я его вёл.

'Я жду ответов, Мария Борисовна. Настоящих, а не клятв. Потому что удар этот был нанесён слишком точно и слишком вовремя, чтобы я поверил в безумца-одиночку. Кто-то очень хотел, чтобы мы с тобой вцепились друг другу в глотки…

И у этого кого-то почти получилось.

Я тебе верю. Запомни это слово, я не бросаюсь им!

Но и другое запомни, ты – Великая княгиня. Людей в свою свиту отбирала ты… или те, кому ты это доверила, что одно и то же. Никифор Захарьин ехал за твоей спиной. Ел с твоего стола. Кланялся тебе по утрам. И арбалет свой он взвёл под твоим стягом. Алёна вышла на крыльцо встречать не его… она вышла встречать тебя. Тебе она улыбалась в свою последнюю минуту.

С этим ничего уже не сделать. Ни тебе, ни мне, ни Господу Богу. Но вина эта есть, и она твоя, и ты будешь носить её рядом со мной…

НАЙДИ МНЕ ТОГО, КТО СДЕЛАЛ ОСТАЛЬНОЕ!

Дмитрий'.

Я перечитал, посыпал песком, свернул и запечатал. Получилось жёстче, чем я хотел, но переписывать не стал.

Пусть читает, как есть.

* * *

Окрестности Нижнего Новгорода.

Мария Борисовна.

В те же дни, когда гонец добрался до казанских стен, к Нижнему Новгороду подошло московское войско. Семь тысяч человек… всё, что Мария Борисовна сумела наскрести по гарнизонам и ближним городам, не оголив Москву до последнего копья.

Крови она лить не хотела. Она шла говорить. Встать перед Андреем Фёдоровичем Бледным, положить руку на крест и поклясться, что дочь его убила не она. Старик мог не поверить словам… но кресту, при свидетелях, при войске… такому не верить у них на Руси пока не научились.

Однако соваться к пяти тысячам чужих сабель с одной верой в крест она не собиралась. Потому и тащила за собой эти семь тысяч, и обозы, и десять новых «рысей», отлитых людьми с острова.

Пушки везли на телегах, и она искренне надеялась, что ставить их на лафеты не придётся. Но если придётся… значит, придётся.

Рядом, стремя в стремя, ехал митрополит Кирилл. Всю дорогу он был при ней…

Войско только начало вставать лагерем… ещё размечали коновязи, ещё тянули верёвки под шатры… когда прискакал дозорный.

— Всадники, государыня! С полсотни! Идут открыто, под белым флагом!

— Чьи? — спросила она.

— Стяг строгановский!

И вот тут у Марии Борисовны расширились глаза.

Строганов. Здесь⁈

Если Дмитрий здесь… значит, он бросил Казань. Значит, в этих лесах, что стоят стеной по обе стороны тракта, прячется войско… Или же скоро будет здесь.

Она поняла, что не дышит. Ей стало безумно страшно.

— Кто во главе? — собственный голос показался ей чужим.

Дозорный замялся лишь на секунду.

— Отец воеводы, государыня. Григорий Осипович. Его по шраму признали, он с открытым лицом едет.

Словами не описать, какое она испытала в это мгновение облегчение.

— Пропустить, — сказала она. — И поставить мой шатёр. Быстро.

Встречала она его перед строем.

Григорий подъехал шагом, спешился за десять шагов и пошёл к ней. Он остановился в трёх шагах, снял шапку… и поклонился в пояс.

По рядам прошло движение. Мария Борисовна стояла и понимала, что видит… и что видят все. Боярин, чей род в этой смуте потерял больше всех. Отец человека, чью жену застрелил её рында. Дед осиротевших внучек. Этот человек кланялся ей… Великой княгине, чьим именем убивали его родню.

Поклон этот стоил дороже любых грамот с печатями. Он говорил всему войску, всем семи тысячам, а через них всей Руси. Строгановы не мятежники. Строгановы не подняли стяг против престола, хотя имели на то право, силу и причину, какой ни у кого другого на этой земле не было. Мы служим. Мы скорбим… но мы служим.

Она знала, чего этот поклон ему стоил. И потому сделала то, чего от неё не ждал никто.

Мария Борисовна шагнула вперёд, взяла старого воина за плечи и подняла его.

А потом поклонилась сама.

Не склонила голову, как кланяются княгини боярам. Поклонилась низко, в пояс, как кланяются виноватые… на глазах у войска, у бояр, у митрополита. За спиной ахнули. Где-то в рядах кто-то начал креститься.

— Прими моё горе, Григорий Осипович, — выпрямившись, сказала она. — И прости, если сможешь. Не за вину… вины за мной нет, и я в том поклянусь на чём велишь. За то, что не уберегла.

Григорий смотрел на неё сверху вниз, и лицу его нельзя было прочесть ничего.

— Поговорим, княгиня, — сказал он. — Наедине бы.

— Идём.

Они двинулись к шатру. Кирилл тронулся следом и Мария Борисовна, не оборачиваясь, подняла руку.

— Я хочу говорить с Григорием Осиповичем один на один, владыко.

Он внимательно посмотрел на Великую княгиню, спокойно ответил.

— Как скажешь, государыня.

В шатре она сама разлила по чаркам взвар… руки слушались плохо, но она справилась. Григорий сел напротив, положив шапку на колено, и ждал.

— Я не приказывала убивать Алёну, — без предисловий сказала она. — Я ехала к ней в гости. Везла письмо от её мужа и гостинцы её дочери. Я любила её, Григорий Осипович… насколько мне вообще позволено кого-то любить при моей жизни. И я клянусь тебе в этом Богом и детьми.

— Я тебе верю, — сказал Григорий. — И Дмитрий верит.

Она подняла на него глаза, ища подвох. Слишком просто это прозвучало.

— Но, — продолжил он, и она поняла, что подвох будет сейчас, — слова словами, государыня, а дела делами. А дела у нас нынче такие. Алёна мертва. Убил её твой человек, из твоей свиты, под твоим стягом.

Григорий говорил спокойно, не повышая голоса. И Мария Борисовна поняла его правильно. Он ждал доказательств.

— У меня их нет, — честно сказала она. — Пока нет. Я сама не могу понять, как это произошло. Ощера роет землю носами… а на выходе одно. Всё указывает на то, что один из моих рынд сошёл с ума и уверовал в колдовскую силу твоего сына и дочери.

— Бред, — сказал Григорий.

— Согласна, — не стала спорить она. — Полный бред. Человек пять лет служил, крест целовал, ни в чём дурном замечен не был… и вдруг средь бела дня, при сотне свидетелей, стреляет в беременную боярыню и сам подставляется под ножи. Так безумцы не делают, Григорий Осипович. Так делают люди, которым что-то пообещали… или чем-то пригрозили.

Григорий повертел чарку в ладони.

— Объясни мне ещё одно, Великая княгиня. Мой человек, Богдан… он детей вывозил. Так вот, в дне пути от Нижнего его перехватили пятеро конных. — Григорий осёкся и поправился: — Он четверых положил, пятого взял живым. И тот под калёным железом твердил одно. Приказ Великой княгини. Ловить строгановских… приказ Великой княгини. — Григорий поднял глаза. — Ты такой приказ отдавала?